ЧАСТЬ 4
…Я прижала телефон к уху и отошла к стене, потому что ноги перестали держать.
— Что за запись? — спросила я.
— Не запись с камеры, — ответила женщина. — Документ из архива родильного отделения. Его запросили по доверенности вашего отца три дня назад.
Я посмотрела на Николая.
— Кто его запрашивал?
— Женщина по имени Вера Соколова. Но в запросе есть странность. Она пыталась изменить данные о человеке, который указан вторым родителем ребёнка.
В комнате стало так тихо, что я услышала, как капля воды скатилась с пальто Ольги на деревянный пол.
— В свидетельстве о рождении всё верно, — сказала я. — Отец Лизы умер до её рождения. Что она могла изменить?
На другом конце провода женщина понизила голос:
— Это мы надеялись выяснить. Приезжайте сегодня. Возьмите паспорт и документы на ребёнка.
Вера шагнула ко мне.
— Не слушай её. Это очередная уловка.
Я убрала телефон от уха.
— Ты запрашивала документы моей дочери?
— Чтобы проверить, не ошиблась ли больница.
— В чём?
Вера сжала губы.
Ольга достала из папки копию банковского поручения.
— Пока Марина говорит с родильным отделением, Артём может остановить перевод.
Артём нервно провёл ладонью по шее.
— Я не могу. Платёж уже ушёл в обработку.
— Можешь, — сказала Ольга. — Если сообщишь, что доверенность получена обманом. И если признаешь, что подписывал документы при свидетеле.
— Ты хочешь, чтобы я сел?
— Я хочу, чтобы ты перестал притворяться пешкой. Ты получал деньги за каждую подпись.
Артём посмотрел на Веру.
— Ты сказала, что всё законно.
— Артём, молчи.
— Нет. Я больше не буду молчать ради твоего дома.
Он вытащил из внутреннего кармана конверт и бросил его на стол. Бумага была тёмно-жёлтой, с маленьким пятном от кофе.
— Здесь расписка. Вера обещала мне долю в компании, если я помогу признать Николая недееспособным. Она сказала, что ребёнка заберут всего на двое суток.
Я посмотрела на мачеху.
— Двое суток?
— Я бы вернула её.
— После того как отняла бы у меня право быть её матерью?
Вера вдруг заплакала, но слёзы не смягчили её лицо. Они только размазали тушь под глазами.
— Ты ничего не понимаешь. Я вошла в этот дом без денег. Твой отец обещал оставить мне всё, а потом решил отдать компанию тебе. Я не могла снова стать никем.
— Поэтому моя дочь стала разменной монетой?
Она не ответила.
Отец отошёл от стола и снял с пальца обручальное кольцо. Положил его рядом с распиской.
— Я передаю Марине все документы и счета, — сказал он. — И сам сообщу банку, что доверенность недействительна.
— Николай, ты уничтожишь всё, что мы строили.
— Нет. Это ты уничтожила семью, когда решила, что плач ребёнка — удобный инструмент.
Он взял телефон и позвонил управляющему банком. Говорил коротко, срывающимся голосом, называл номера документов и даты. Вера стояла рядом, вцепившись в край стола. Её янтарный перстень оставил на полировке тонкую царапину.
Я поехала в родильное отделение вместе с Ольгой. Отец остался заканчивать банковские бумаги и обещал приехать. Артём ушёл следом, чтобы дать письменное объяснение. Вера не пыталась нас остановить. Она сидела на стуле у стены, будто внезапно состарилась на десять лет.
В архиве мне показали журнал выдачи документов. Подпись Веры стояла напротив моего дела. Но рядом имелась ещё одна строка: «Запрошено для проверки сведений о биологическом отце».
— Она искала отца Лизы? — спросила я.
Архивистка кивнула.
— И нашла письмо, которое вы оставили при оформлении документов. Вы указали, что отец ребёнка погиб за шесть недель до родов. Вера пыталась заменить это свидетельство справкой о том, что вы якобы не состояли с ним в отношениях.
Я закрыла глаза. Вера хотела не только забрать Лизу. Она собиралась переписать мою историю так, чтобы я выглядела женщиной, неспособной доказать даже собственное материнство.
В папке лежала копия моего письма. На сгибе сохранился отпечаток маленькой ладони — когда-то я держала Лизу на руках и прижимала к документу её пальцы, смеясь над тем, как она всё пачкает.
Архивистка сказала:
— Мы не успели отдать Вере оригинал. Сотрудница заметила несоответствие и позвонила вам.
Я вернулась домой поздно вечером. В гостиной уже не было гостей. Остались только отец, Ольга и Барс. На столе лежала распечатка из банка: перевод остановлен.
Вера сидела возле пустой детской кроватки. Лиза спала у меня на руках, завернутая в новое одеяло.
— Я не хотела причинить ей вред, — сказала Вера.
— Но причинила.
— Я думала, если ты испугаешься, то уедешь и оставишь компанию.
— Ты ошиблась не в плане. Ты ошиблась во мне.
Она подняла глаза.
— Ты правда заберёшь у меня всё?
Я посмотрела на отца. Он стоял у стены, держа в руках подписанное заявление о расторжении брака.
— Нет, — ответила я. — Я не буду забирать у тебя то, что принадлежит тебе. Но ты больше не получишь ни рубля из компании и не войдёшь в этот дом без моего согласия.
Вера горько усмехнулась.
— Ты думаешь, это победа?
— Нет. Победа была бы, если бы Лиза никогда не оказалась в том вольере.
Отец опустил голову.
— Марина, я виноват.
— Да.
Он вздрогнул от простого ответа.
— Я позволил Вере говорить вместо себя. Я видел, что происходит, и выбрал удобное объяснение. Я хотел сохранить ужин, лицо, компанию. А ты держала на руках ребёнка и должна была сама догадаться, что взрослые рядом с тобой опасны.
Я положила спящую Лизу в кроватку. На её пятке ещё оставалась маленькая белая царапина от штукатурки.
— Ты будешь помогать не словами, — сказала я. — Ты оплатишь лечение, восстановишь охрану и передашь Ольге право проверить каждый документ компании. А потом пойдёшь со мной в клинику и расскажешь врачам, почему оставил внучку во дворе.
— Я пойду.
— И не проси меня скрывать это от людей.
— Не буду.
Вера поднялась. У двери она остановилась, заметив на комоде камеру. Корпус был поцарапан, но индикатор всё ещё мигал.
— Барс принёс её обратно, — сказала она.
— Он нашёл то, что ты спрятала.
Вера посмотрела на пса. Барс поднял голову и тихо зарычал.
Она сняла янтарный перстень и положила его на стол.
— Я продам его. Заплачу за лечение ребёнка.
Я не ожидала этого. Но не стала благодарить. Некоторые поступки должны быть сделаны без награды.
Отец проводил её до машины. Ольга осталась со мной и помогла разобрать документы. Телефон из родильного отделения лежал рядом с камерой, а на экране застывала фотография Лизы, сделанная утром: жёлтый комбинезон, сжатый кулачок и крошечная царапина на пятке.
Я снова включила камеру и посмотрела последний сохранённый кадр. Вера несла мою дочь к вольеру. Отец стоял у двери. Барс смотрел на них из-за забора.
Но за секунду до того, как запись оборвалась, пёс сорвался с места.
Он бежал не к дому.
Он бежал за теми, кто нёс ребёнка.
Я выключила экран и прижала Лизу к себе. За стеной отец впервые сам набрал номер клиники и назвал своё имя, не прячась за чужим.
А на столе рядом с распиской Веры лежала маленькая белая крошка штукатурки — единственное, что Барс принёс обратно из вольера.
