ЧАСТЬ 4

— Он сказал, что Мэйсон не ваш ребёнок? — переспросила я.

В салоне снова стало тихо.

Элена кивнула, будто ей было трудно произнести даже это.

— Он сказал, что мальчик от другого мужчины. Что вы удерживаете его рядом с собой и не даёте Тайлэру начать новую жизнь.

Мэйсон поднял голову.

— Мама, это неправда?

Я опустилась перед ним на колени и взяла его за плечи.

— Это неправда. Ты мой сын. И ты сын Тайлэра. Но самое главное — ты мой любимый ребёнок, и никто не имеет права заставлять тебя сомневаться в этом.

Он бросился мне на шею.

Его деревянный самолётик больно упёрся мне в ключицу. Я прижала Мэйсона крепче и впервые за всё утро позволила себе заплакать.

Через стекло служебной комнаты я увидела Тайлэра. Он говорил по телефону, ходил от стены к стене и всё время поправлял манжету. На третьем звонке собеседник, очевидно, повесил трубку.

Через минуту к нему вошла женщина в тёмном костюме.

Его адвокат.

Она выслушала его, посмотрела на документы и покачала головой.

— Нет, Тайлэр. Я не буду это подписывать.

Он резко поднялся.

— Ты работаешь на меня.

— Я работала на тебя, пока считала, что речь идёт о разводе. Подделка подписи, перевод денег и ложные сведения о ребёнке — это уже не семейный спор.

— Мне нужно, чтобы ты всё остановила.

— Остановить можно процесс. Нельзя остановить последствия.

Он впервые выглядел не злым, а испуганным.

Сотрудник безопасности включил запись разговора ещё раз. На этот раз Тайлэр сидел напротив меня, а звук шёл из маленького динамика на столе.

— Эмма будет унижена, но зато перестанет цепляться за меня. Мэйсон привыкнет. Дети быстро забывают.

Тайлэр услышал свои слова со стороны.

Он замолчал.

Я наблюдала, как меняется его лицо. Сначала он пытался не смотреть на меня. Потом посмотрел на Мэйсона. Потом опустил глаза на пол.

— Я был зол, — сказал он.

— Ты был уверен, что имеешь право.

— Я не хотел причинить ему вред.

— Но сделал это заранее. Просто ещё не видел его лица.

Адвокат закрыла папку.

— Я ухожу. И советую тебе не связываться с Эммой напрямую до консультации с другим защитником.

— Ты бросаешь меня сейчас?

— Нет. Я прекращаю помогать тебе лгать.

Она вышла.

Тайлэр остался в комнате один.

Мы с Мэйсоном покинули самолёт через двадцать минут. В коридоре пахло керосином и кофе из автомата. За стеклом стоял серый мартовский аэродром, а наш рейс так и не отправился в Чикаго.

На стойке выдачи багажа Тайлэр догнал нас.

— Эмма, пожалуйста.

Мэйсон спрятался за мою спину.

Тайлэр остановился в двух шагах.

— Я хочу поговорить с сыном.

— Сегодня нет.

— Ты не можешь решать за него.

— Сегодня могу. Он слышал, как ты сказал, что дети быстро забывают.

Тайлэр закрыл глаза.

Я достала из его рюкзака деревянный самолётик, который отцепился от петли. Треснувшее крыло держалось на тонкой металлической скобе.

— Ты подарил ему это после первого школьного праздника, — сказала я. — Он носил его почти три года.

— Я помню.

— Нет. Если бы помнил, не говорил бы о нём так.

Я положила самолётик в ладонь Мэйсона.

В тот вечер мы вернулись домой на такси. В детской на стене висел рисунок, который Мэйсон собирался подарить Тайлэру: папа в форме стоял рядом с огромным самолётом, а над ним неровными буквами было написано: «ЛУЧШИЙ ПИЛОТ В МИРЕ».

Я сняла рисунок со стены.

Мэйсон долго смотрел на него.

— Его можно не выбрасывать?

— Конечно.

— Но я больше не хочу дарить ему.

— Тогда оставим его тебе.

Через два дня банк заморозил перевод. Через неделю следователь подтвердил, что подпись на заявлении о разводе подделана. Квартиру, которую Тайлэр собирался передать Элене, арестовали до окончания проверки. Деньги вернулись на общий счёт, но я сразу перевела свою часть на отдельный.

Элена не стала моей подругой.

Но однажды пришла к нам с коробкой документов и сказала:

— Я должна была заметить, что он врёт. Простите.

— Вы не обязаны просить прощения за его выбор.

Она кивнула и ушла.

Тайлэру разрешили видеться с Мэйсоном только после консультаций со специалистом. Первая встреча состоялась через шесть недель в детском центре. Я не присутствовала в комнате, но сидела за стеклом.

Мэйсон держал в руках деревянный самолётик.

— Почему ты сказал, что я быстро забуду? — спросил он.

Тайлэр долго молчал.

— Потому что я испугался последствий.

— А теперь?

— Теперь я понимаю, что последствия уже были. Просто ты их нёс за меня.

Мэйсон посмотрел на него серьёзно.

— Я не хочу быть твоей тайной.

Тайлэр заплакал.

Я не почувствовала победы. Только усталость.

Спустя три месяца мы с Мэйсоном переехали в маленькую квартиру возле школы. В кухне пахло корицей и свежей краской. По утрам я работала в библиотеке, а после обеда забирала сына и слушала, как он рассказывает о роботах, контрольных и мальчике, который умеет свистеть двумя пальцами.

Мы больше не прятались в аэропортах.

По воскресеньям Мэйсон строил из коробок самолёты. На каждом писал новое название. Один назвал «Свободный ветер».

В ноябре выпал первый снег. Мы стояли у окна, и он приклеил к стеклу новый рисунок: маленький самолёт летел над домом, где горел жёлтый свет.

— Мама, — спросил он, — а можно быть счастливым, если кто-то всё испортил?

— Можно.

— Даже если этот кто-то был папой?

— Даже тогда.

Через несколько дней Тайлэр прислал сообщение. Он писал, что изменился, что понял свои ошибки, что хочет вернуть семью и готов начать с нуля.

Я прочитала его утром, пока Мэйсон чистил зубы.

Потом ответила:

«Я не буду возвращаться туда, где мне пришлось доказывать, что я существую. С Мэйсоном ты можешь строить отношения честно и постепенно. Но нашей прежней семьи больше нет».

Он позвонил сразу.

Я не взяла трубку.

Вечером Мэйсон достал из ящика деревянный самолётик. Трещина на крыле стала шире, но он всё ещё держался на металлической скобе.

— Его можно починить? — спросил сын.

— Можно.

— А если он уже летать не будет?

Я взяла клей, маленькую отвёртку и положила самолётик на кухонный стол.

— Тогда мы сделаем ему другое назначение.

— Какое?

Я посмотрела на него и улыбнулась.

— Напоминать, что даже сломанное не обязано возвращаться туда, где его бросили.

За окном падал снег. На стекле дрожал свет нашей кухни, а деревянный самолёт снова поднялся в воздух — уже в руках моего сына.