ЧАСТЬ 4
…Сирена приближалась, отражаясь от мокрых стен переулка.
Я все еще держала телефон у уха, хотя в нем уже не было слышно ничего, кроме треска помех.
— Отец жив, — сказала я.
Маркус смотрел на меня, будто эти два слова были страшнее выстрела.
— Он жив, — повторила я. — И говорит, что ты знаешь, кто приказал его убить.
— Ева…
— Только не говори, что хотел меня защитить.
Он замолчал.
Полиция увела Алессандро через запасной выход. На его руках защелкнулись наручники. Он не сопротивлялся, только бросил на Маркуса взгляд, полный ненависти.
— Ты думаешь, теперь свободен? — усмехнулся он. — Спроси его, кто оплатил первую пулю.
Дверь закрылась.
Маркус не двинулся.
Виктор убрал документы в папку.
— Нам нужно ехать в клинику.
— Я поеду одна, — сказала я.
— Это опасно.
— Три года я была опасностью, которую ты запирал в золотой клетке. Теперь хотя бы позволь мне самой выбрать, куда идти.
Маркус опустил глаза.
— Ты права.
От этих двух слов мне стало больнее, чем от любого оправдания.
Через двадцать минут мы сидели в разных машинах. Я — с Виктором. Маркус — следом, на расстоянии, которое сам выбрал впервые.
В клинике пахло хлоркой и вареным кофе. Моя мать лежала в палате под чужим именем. Она была худее, чем я помнила, но узнала меня сразу.
— Ева, — прошептала она.
Я бросилась к ней, и она обняла меня с такой силой, будто боялась снова потерять.
В углу палаты стоял мужчина с тростью.
Мой отец.
Я не смогла сделать шаг.
Он изменился. Поседел, осунулся, на правой щеке тянулся шрам. Но это был он.
— Папа?
— Прости меня.
Я подошла и ударила его ладонью по груди.
— Ты позволил мне думать, что продал меня.
— Я думал, так ты будешь ненавидеть меня, а не искать.
— Я три года жила с человеком, которого боялась.
— Маркус спас тебя.
— Маркус лишил меня правды.
Отец опустил голову.
— Потому что приказ отдал не он.
За дверью появился Маркус.
Он остановился, увидев отца, и впервые за все время их встречи выглядел не боссом, а сыном, который пришел за приговором.
— Скажи ей, — попросил отец.
Маркус вошел.
— В день нападения на твоего отца я получил приказ от своего дяди, Леона Валентино. Он сказал, что твой отец предал семью и должен исчезнуть. Но я понял, что настоящей целью была не месть. Леон хотел забрать все счета и порты после смерти моего отца.
— Почему ты не сдал его?
— Потому что у него были люди в полиции, судах и среди моих охранников. Я собирал доказательства. Алессандро был одним из них.
— А моя семья?
— Я перевез твоего отца в безопасное место после того, как Леон приказал добить его. Твоя мать согласилась исчезнуть вместе с ним. Ты не знала, потому что за тобой следили каждый день.
Я посмотрела на него.
— Ты мог сказать хотя бы, что они живы.
— Если бы ты узнала, ты бы пошла к ним. Я знал тебя достаточно, чтобы понять это.
— Но недостаточно, чтобы спросить, чего хочу я.
Он кивнул.
— Да.
Не оправдывался.
Не спорил.
И от этого его признание звучало тяжелее всех красивых слов.
Виктор вошел в палату с телефоном в руке.
— Запись разговора с Алессандро уже передана следователю. На ней он признается в нападении и называет Леона заказчиком. Кроме того, счет, с которого платили за слежку, оформлен на компанию Маркуса.
Моя мать закрыла глаза.
— Значит, он тоже виноват?
— Юридически — за сокрытие, — ответил Виктор. — Но не в убийстве.
Маркус достал из кармана ключи и положил их на стол.
— Все счета, документы и доступы к дому будут переданы Еве. Я больше не буду распоряжаться ее жизнью.
Я посмотрела на связку. На ней висел мой медный кулон в форме ключа.
— Ты хранил его все это время?
— Да.
— Зачем?
— Напоминал себе, что ты не вещь, которую я получил вместе с долгом.
В этот момент за дверью появились следователи. Маркуса попросили проехать с ними для допроса.
Он не сопротивлялся.
— Ева, — сказал он, остановившись рядом со мной. — Я не прошу прощения сегодня. Ты не обязана давать его.
— Хорошо.
— Но я хочу, чтобы однажды ты узнала: я ни разу не пожалел, что спас тебя.
— А я хочу, чтобы однажды ты понял: спасение без свободы похоже на плен.
Он кивнул и ушел.
Через два дня я услышала его собственный голос со стороны.
Виктор включил запись с камер пентхауса. На ней Маркус стоял в кабинете и говорил Алессандро:
— Она ничего не должна узнать. Если понадобится, я запру ее в доме навсегда.
Я смотрела на экран, где его лицо оставалось спокойным.
— Я сказал это? — спросил Маркус, сидевший напротив меня в комнате для допросов.
— Да.
— Я боялся.
— Но говорил так, будто боялась я.
Он закрыл глаза.
Впервые услышал себя.
И понял.
После этого я вернулась в пентхаус только один раз.
В моей комнате почти ничего не осталось. Я забрала документы, несколько книг и маленькую фарфоровую чашку с трещиной у ручки. Остальное оставила.
На окне лежал мой кардиган. В кармане нашелся медный кулон, который Маркус когда-то спрятал от меня, а потом вернул.
Я положила его на пустую полку.
Комната была такой тихой, будто дом наконец перестал задерживать дыхание.
Маркус продал пентхаус через месяц. Часть денег пошла на лечение моей матери, часть — на адвокатов и компенсации тем, кого затронула война семей Валентино. Сам он заключил сделку со следствием и передал властям записи о Леоне.
Леон получил срок.
Алессандро тоже.
Маркуса не посадили, но он потерял власть, имя и почти все, что считал своей защитой.
Я не радовалась этому.
Я просто перестала спасать его от последствий его решений.
Через шесть недель мы с матерью переехали в небольшой город у моря. Отец проходил лечение в соседнем доме. По утрам я открывала пекарню, где пахло корицей, дрожжами и свежими яблоками.
Деньги Маркуса я не взяла.
Только старый семейный дом, который он вернул моим родителям, и оплату лечения — как долг, а не подарок.
Я научилась спать без охраны за дверью.
Научилась есть горячий ужин, не дожидаясь чужого возвращения.
Научилась покупать вещи, которые нравились мне.
Однажды мой племянник нарисовал нашу семью. У всех были огромные руки, потому что он сказал: «Так люди держатся друг за друга».
Я прикрепила рисунок к холодильнику.
На обороте написала дату.
Наступила весна.
Маркус прислал последнее письмо без охраны и без требований. В нем было всего несколько строк: «Я продал дом. Ключ от твоей комнаты оставил у Виктора. Если когда-нибудь захочешь поговорить, я буду ждать. Если нет — я пойму».
Я прочитала его на кухне, рядом с противнем остывающих булочек.
Потом ответила: «Я не хочу возвращаться. Но желаю тебе научиться жить без клетки, которую ты строил для других».
Я не добавила ничего.
Не написала «прости».
Не написала «прощай».
Иногда конец — это не дверь, захлопнутая перед человеком.
Иногда это просто жизнь, в которой его больше нет.
В тот вечер я достала из ящика медный кулон в форме ключа и повесила его на стену над входом. Раньше он напоминал мне о замке.
Теперь — о двери, которую я открыла сама.
И впервые ключ больше ничего не запирал.
Пропустили начало?
