ЧАСТЬ 4
Последняя страница была адресована Андрею.
Я прочитала первую строку и почувствовала, как холод пробежал по спине.
— Что там? — спросил он.
Римма Аркадьевна резко встала.
— Не надо.
Но было поздно. Андрей взял лист и сам прочитал заключение. Врач писал, что у его матери быстро ухудшается зрение, а без лечения она может почти полностью потерять способность видеть. Операцию она отложила не из-за денег. Клиника указала причину отказа: пациентка заявила, что не может уехать на лечение, потому что должна постоянно контролировать сына и его дом.
Андрей поднял глаза.
— Ты знала?
Римма сжала край стола.
— Мне сказали, что после операции нельзя будет одной ходить. А если я стану зависимой, вы посадите меня в учреждение для стариков.
— Кто тебе это сказал?
— Вера.
Все повернулись к соседке.
Вера побелела.
— Я только сказала, что видела такое по телевизору. Я не думала, что она откажется от лечения.
— Ты сказала, что дети быстро устают от больных родителей, — прошептала Римма. — Сказала, что лучше держать Андрюшу рядом, пока он ещё слушается.
Андрей отступил от стола, будто его толкнули.
— Значит, ты забрала компьютер не потому, что я плохо вижу.
Римма закрыла лицо ладонями.
— Я хотела, чтобы ты понял: без меня ты не справишься.
— А я должен был поверить, что это забота?
— Ты всё время уходил! Сначала в университет, потом к отцу, потом к Инне. Я оставалась в этой квартире одна, и никто не спрашивал, как я просыпаюсь ночью.
Я смотрела на неё и впервые не видела в Римме Аркадьевне только нахальную женщину с ключами. Передо мной сидела испуганная семидесятичетырёхлетняя мать, которая выбрала самый жестокий способ попросить о помощи.
Но страх не превращал подделку в правду.
— Вы поставили под угрозу и его работу, и мою, — сказала я. — Вы вошли в наш дом, выбросили образцы, забрали технику и заставили чужого человека подписать то, чего он не подписывал.
— Я верну компьютер, — быстро сказала Римма.
— Он уже здесь, — ответил Андрей.
Он подошёл к системному блоку и отключил его от телевизора. На боковой панели осталась длинная царапина.
— Ты уронила его, — сказал он.
— Не специально.
— Но ты всё равно не сказала.
Тимофей тихо произнёс:
— Бабушка, я могу отнести его обратно.
Римма посмотрела на него.
— Ты тоже от меня отвернёшься?
— Я не хочу компьютер, если он получен обманом.
Эта фраза окончательно сломала её защиту. Она села и заплакала — не громко, без красивых слов. Просто уткнулась лбом в ладони, испачканные морковным соком.
Андрей не обнял её сразу. Он стоял рядом, сжимая медицинскую папку.
— Я отвезу тебя на операцию, — сказал он. — Но не потому, что ты получила право решать за меня. Потому что ты моя мать.
Римма подняла лицо.
— А потом ты всё равно уйдёшь?
— Я буду приезжать. Но ключи ты отдашь сегодня.
Она вздрогнула.
— Андрей…
— И больше никаких визитов без звонка. Никаких бумаг за моей спиной. Никакого Тимофея в обмен на мою технику. Если тебе страшно, говори прямо. Не ломай чужую жизнь, чтобы тебя заметили.
Он протянул руку.
Римма долго смотрела на неё, потом достала из кармана связку ключей. На кольце висел маленький пластмассовый брелок в виде красного чайника — память о её матери. Ключ от нашей квартиры она сняла не сразу.
Вера сделала шаг вперёд.
— Римма, я помогу тебе собрать вещи для клиники.
— Не надо, — резко ответила та. — Ты уже достаточно помогла.
Вера опустила голову.
— Я боялась, что ты останешься одна.
— А сделала так, что я чуть не осталась без сына.
Никто не стал спорить.
Утром я приехала на комбинат с уцелевшим образцом. Одну баночку я спрятала в морозильную камеру сразу после разговора с Риммой: накануне, когда она выбрасывала остальные, я успела перелить часть партии в маленькую лабораторную ёмкость и поставить её за контейнером с ягодами.
Людмила Борисовна выслушала меня, понюхала образец и долго смотрела на таблицу.
— Почему не позвонили сразу?
— Потому что думала, что семейная проблема закончится дома.
— Семейные проблемы редко заканчиваются там, где начинаются, — сухо ответила она. — Но закваска получилась. Берём в совет.
Я вышла из кабинета с папкой под мышкой. Впервые за всю ночь мне захотелось не плакать и не объяснять, а просто работать.
Через два дня Римму прооперировали. Андрей сидел рядом с ней в коридоре клиники, но не подписал ни одного документа вместо неё. Все решения она принимала сама, медленно, с большим печатным листом перед глазами.
Перед операционной она попросила позвать меня.
— Инночка, — сказала она, не поднимая взгляда, — я не знаю, смогу ли стать другой.
— Тогда начните с одного звонка перед приходом.
Она кивнула.
— А морковку я больше не трону.
Я улыбнулась, хотя улыбаться не хотелось.
— Морковку можете оставить. Только пусть она будет вашей.
После операции Римма ещё долго училась ходить по коридору с тростью. Андрей приезжал через день. Я не ездила вместе с ним каждый раз, но однажды привезла ей очки с новой оправой и аккуратно подписала футляр крупными буквами.
Она провела пальцем по надписи.
— Ты всё-таки заботишься обо мне.
— Забочусь. Но не управляю.
В тот вечер Андрей забрал свой компьютер домой. Царапину на корпусе он не стал закрашивать. Сказал, что будет помнить, сколько всего иногда прячется за словом «забота».
А я вернулась на комбинат с новой партией йогурта. На крышке первой баночки написала маркером: «Испытание второе». Рядом поставила дату, температуру и свою подпись.
Телефон зазвонил, когда я заносила образец в холодильную камеру.
— Инна, — сказала Римма, — я звоню заранее. Можно я в субботу приду к вам на дегустацию? И принесу морковку. Но сначала спрошу, нужна ли она вам.
Я посмотрела на баночку с белой крышкой, на ровную линию моего почерка и ответила:
— Приходите. Только без ключей в кармане.
На другом конце тихо щёлкнул тот самый красный брелок-чайник, и Римма сказала:
— Договорились.
Пропустили начало?
