ЧАСТЬ 4
…Я не стала отвечать письмом.
— Позвони ей, — сказала я Даниэлю.
— Это может быть ловушка.
— Тогда пусть ловушка услышит, что я не боюсь.
Ванесса подняла трубку после первого гудка.
— Я думала, вы не станете со мной говорить.
— Я тоже так думала. Где ты?
— На автобусной станции у старого вокзала. У меня двадцать минут до отправления.
— Не уезжай. Я приеду.
— Он сказал, что если я заговорю, меня посадят рядом с вами.
— Грант сейчас не решает, что с тобой будет.
На вокзале пахло кофе, мокрым асфальтом и железом. Ванесса сидела на пластиковой скамье, сжимая в руках маленькую коричневую сумку. Её лицо было серым от бессонной ночи.
— Я не хотела стрелять в вас, — сказала она.
— Но ты отпустила тетиву.
Она опустила глаза.
— Он сказал, что вы будете далеко. Сказал, что мне нужно только напугать вас, чтобы вы согласились на развод и уехали из компании.
— А потом?
— Потом он обещал мне должность и квартиру. Я была глупой.
— Ты была напуганной. Это не одно и то же.
Ванесса достала из сумки флешку и небольшой металлический ключ.
— Оригинал доверенности в сейфе его кабинета. Ключ отдала мне секретарь, когда Грант заставил её убрать документы. А запись разговора я сделала сама.
— Зачем?
— Потому что после стрельбища он сказал: «Если Клэр не испугается, придётся сделать так, чтобы она замолчала навсегда». Тогда я поняла, что следующая ошибка не будет случайной.
Я взяла ключ. Он был холодным и пах машинным маслом.
— Почему ты пришла именно ко мне?
Ванесса горько усмехнулась.
— Потому что вы всё равно пошли к мишени и взяли лук. Я впервые увидела человека, которого он не сможет заставить согнуться.
В тот же день мы приехали в офис «Нортстар». Грант уже собрал руководителей в большом стеклянном зале. На стене висел логотип компании, который я нарисовала на кухонной салфетке пятнадцать лет назад.
— Клэр, — сказал он, поднимаясь. — Ты устроила настоящую охоту.
— Ты сам оставил слишком много следов.
Он посмотрел на Ванессу.
— Она лжёт.
— Тогда тебе нечего бояться, — ответил Даниэль.
Грант усмехнулся.
— У вас нет права входить сюда.
Даниэль положил на стол решение совета.
— У Клэр есть все права. Она владеет шестьюдесятью четырьмя процентами компании.
В зале прошёл гул.
Грант медленно повернулся ко мне.
— Ты не могла знать об этом.
— Я знала, что создала «Нортстар». Просто слишком долго позволяла тебе говорить это вместо меня.
Он схватил папку.
— Это подделка.
— Оригинал доверенности сейчас едет к нотариусу, — сказал Даниэль. — А вот заключение почерковеда и запись со стрельбища уже у следователя.
В дверь вошли двое сотрудников полиции.
Грант отступил.
— Клэр, мы можем всё исправить.
— Нет.
— Я любил тебя.
— Возможно. Но ты любил власть надо мной сильнее.
Он потянулся к телефону.
— Моему адвокату.
— Он уже отказался вас представлять, — сказала я. — Сегодня утром он получил копии финансового аудита.
На лице Гранта впервые не осталось ни раздражения, ни улыбки. Только растерянность.
Следователь включил запись со стрельбища. Грант услышал собственный голос: «Если Клэр начнёт задавать вопросы, ты скажешь, что это была ошибка».
Он замер.
— Это вырезано, — прошептал он.
— Там есть продолжение, — сказал Даниэль.
В динамике прозвучало: «Если не получится, придётся сделать так, чтобы она замолчала навсегда».
Грант поднял глаза на меня.
— Ты понимаешь, что делаешь?
— Впервые — да.
Его увели без крика и без красивой сцены. Только каблуки полицейских глухо стучали по коридору.
Ванесса осталась сидеть у окна.
— Я тоже отвечу за то, что сделала? — спросила она.
— Да.
Она кивнула.
— Я это заслужила.
— Но тебе не нужно больше лгать ради него.
Она стала свидетелем обвинения. Её признание и запись помогли доказать подделку документов, финансовые махинации и попытку скрыть опасный умысел. Суд ещё продолжался, но «Нортстар» уже вернулся под мой контроль.
Через два дня я вошла в кабинет Гранта одна.
На столе лежали его часы, запасные очки и фотография с первого праздника компании. На ней он улыбался, обнимая меня за плечо. Я тогда ещё верила, что мы смотрим в одну сторону.
Я включила запись разговора.
Его голос снова наполнил комнату.
«Ты всегда выдерживала больше».
Я услышала это иначе. Не как похвалу. Как разрешение причинять мне ещё боль.
В пустом шкафу осталась одна вещь — деревянная коробка для стрел, которую отец подарил мне в девять лет. На крышке сохранились царапины от первых тренировок. Я провела по ним пальцами и впервые за много месяцев заплакала.
Не из-за Гранта.
Из-за девочки, которая когда-то верила, что должна заслуживать право остаться рядом.
Через три недели я переехала в небольшую квартиру рядом с мастерской «Нортстар». По утрам сама открывала окна, варила крепкий кофе и проверяла заявки инженеров. На стене висел новый эскиз эмблемы, а рядом — рисунок, который прислала моя племянница Мира: женщина с луком и огромным жёлтым солнцем за спиной.
— Это ты? — спросила я, когда Мира пришла в гости.
— Да. Ты теперь стреляешь только по мишеням.
— Именно так.
— А дядя Грант больше не придёт?
Я присела перед ней.
— Он не будет жить с нами. Взрослые иногда делают выбор, после которого им приходится уйти.
Мира подумала и протянула мне рисунок.
— Тогда повесь его там, где он ничего не испортит.
Я повесила его над рабочим столом.
Первый снег выпал в конце ноября. Я шла по двору, когда телефон показал новое сообщение от Гранта.
«Клэр, я многое понял. Мы можем поговорить. Я продам свою долю, если ты приедешь ко мне. Я всё ещё знаю тебя лучше всех».
Я прочитала его дважды.
Потом написала: «Больше не приезжай и не звони мне. Все вопросы решай через адвоката».
Он ответил почти сразу:
«Ты правда ничего ко мне не чувствуешь?»
Я посмотрела на окно кабинета, на рисунок Миры и на деревянную коробку для стрел.
«Я чувствую облегчение».
После этого я заблокировала номер.
Вечером отец зашёл ко мне с двумя чашками чая.
— Ты вернулась домой, — сказал он.
— Нет, папа. Я построила новый дом.
Он улыбнулся и поставил чашку рядом с коробкой.
Я открыла крышку. Внутри лежала одна ровная стрела, та самая, что я хранила с первой школьной победы. Дерево потемнело от времени, но оперение всё ещё держало форму.
Я вынула её и положила рядом с погнутой платиновой серьгой.
Одна вещь напоминала о том, что в меня целились.
Другая — о том, что я всё-таки выстояла.
За окном снег стирал следы на дорожке.
Я закрыла коробку.
И впервые не стала оглядываться.
