ЧАСТЬ 4
На экране было всего несколько слов: «Мы нашли ещё одну камеру. Она записала разговор в машине».
Марк перечитал сообщение дважды.
Потом позвонил своему адвокату.
— Артём, немедленно приезжай.
На другом конце ответили почти сразу.
— Я больше не представляю вас.
— Что ты несёшь?
— Я видел запись. И не хочу становиться частью этого дела.
Марк сжал телефон.
— Ты подписал договор о конфиденциальности.
— А вы подписали себе приговор раньше.
Он отключился.
В монтажной стало тесно от тишины.
Лидия открыла новую папку на компьютере. На записи была парковка у студии. Время — два часа ночи. Марк сидел в машине, а рядом с ним находилась женщина из отдела по работе с рекламой.
— Если Бейлен не согласится, — говорил он, — мы запустим слух, что она сама просила вырезать сцены с мужем.
— А Итан?
— Его выставим человеком, который хотел продать развод ради денег.
— Ты уверен, что публика поверит?
Марк усмехнулся.
— Публике не нужна правда. Ей нужен тот, кого можно обвинить.
Я слушала собственный страх в его голосе, хотя на записи говорили не обо мне напрямую. Каждый раз, когда он произносил моё имя, я чувствовала, как внутри сжимается что-то старое и уставшее.
Итан стоял рядом, не касаясь меня.
— Я должен был рассказать тебе сразу, — сказал он.
— Да.
— Я думал, что смогу защитить тебя сам.
— А я думала, что ты уходишь от меня.
Он кивнул.
— Я понимаю.
Впервые за много месяцев между нами не было ни камеры, ни чужого режиссёра, ни красивой фразы для зрителей.
Только два человека, которые слишком долго молчали.
Утром канал расторг договор с Марком. Независимый адвокат отправил в суд документы о подделке подписи, незаконном использовании записей и попытке шантажа. Марк ещё пытался удержать лицо.
— Это недоразумение, — говорил он журналистам у входа в здание.
Но затем включили запись из машины.
Он услышал собственный голос из динамиков.
«Публике не нужна правда. Ей нужен тот, кого можно обвинить».
Марк замолчал.
Кто-то спросил:
— Вы всё ещё считаете это недоразумением?
Он посмотрел на микрофоны, на камеры, на людей, которым годами продавал чужие слёзы.
И впервые не нашёл, что сказать.
Через три дня мы вернулись в дом, где проходили съёмки. В гостиной всё осталось почти так же: светлые диваны, засохший букет в стеклянной вазе, детские рисунки на холодильнике. Только красная лампочка камеры больше не горела.
Я вошла в спальню и увидела пустое место у стены. Там раньше стоял шкаф с одеждой для съёмок. Теперь остался прямоугольник светлой краски, который не успел выгореть.
На полке лежала моя фотография с первой серии. Я взяла её и перевернула лицом вниз.
Итан стоял в дверях.
— Ты хочешь оставить дом?
— Нет.
— Я тоже.
— Тогда продадим.
Он кивнул.
— А куда поедем?
Я посмотрела на связку ключей. Медный колокольчик тихо качнулся между пальцами.
— Туда, где никто не знает, какой я должна быть.
Мы не стали изображать идеальное примирение. Не бросились друг другу в объятия. Не объявили, что всё забыли.
Мы просто начали говорить.
О деньгах.
О страхе.
О том, что Итан слишком долго пытался спасать меня молча, а я слишком долго делала вид, что не нуждаюсь в помощи.
Судебное разбирательство продолжалось несколько месяцев. Марк признал подделку документов, но отрицал шантаж. Однако записи, переписка и показания Лидии сложились в одну картину. Канал выплатил нам компенсацию, а мои личные материалы удалили из архива.
Итан отказался от отдельного договора, который ему предложили без меня.
— Я не хочу снова строить карьеру на нашей жизни, — сказал он.
Мне было важно услышать именно это.
Через шесть недель мы переехали в небольшой город у озера. Дом оказался старым, с узкой верандой и скрипучей лестницей. По утрам я варила кофе в синей эмалированной кружке, которую нашла на блошином рынке. Итан чинил полки в кухне и каждый раз ругался на один и тот же кривой гвоздь.
Никто не снимал, как мы просыпаемся.
Никто не спрашивал, почему я молчу за завтраком.
Никто не требовал улыбаться, когда мне хотелось плакать.
По вечерам мы гуляли у воды. Иногда Итан брал меня за руку. Иногда мы шли рядом, не касаясь друг друга. Оба варианта казались честнее прежней красивой картинки.
Однажды в ноябре мой племянник Миша приехал к нам на выходные. Он сидел на полу гостиной и рисовал дом, озеро и троих людей под огромным жёлтым солнцем.
— А почему у тебя нет камеры? — спросил он.
Я улыбнулась.
— Потому что это наш дом.
— А если кто-нибудь захочет посмотреть?
— Тогда мы сами решим, кого пустить.
Миша подумал и дорисовал вокруг дома высокий забор.
— Вот так безопаснее.
Я почувствовала, как к горлу подступили слёзы.
В тот вечер Итан принёс с почты письмо. На конверте стояло имя Марка.
Я не открывала его несколько минут.
— Хочешь, я выброшу? — спросил Итан.
— Нет. Я сама.
Внутри была короткая записка.
«Бейлен, мы оба знаем, что без меня это шоу не станет прежним. Я могу вернуть тебе всё. Зрители хотят видеть вас вместе. Давай встретимся и начнём сначала».
Внизу стояла его подпись.
Я взяла ручку и написала на обратной стороне всего одну фразу: «Я больше не хочу быть частью вашей истории».
Потом положила письмо в ящик для переработки бумаги.
Итан ничего не спросил.
Он просто поставил на плиту чайник.
В декабре выпал первый снег. Он лёг на ступени тонким белым слоем, забился в щели старой веранды и сделал наш дом похожим на место, которое наконец-то можно назвать своим.
Я вышла на улицу с ключами в руке. Медный колокольчик звякнул, когда я заперла дверь.
Раньше этот звук напоминал мне, что кто-то наблюдает.
Теперь он означал, что я сама выбираю, когда открыть.
Я пошла к озеру, оставляя на снегу две дорожки рядом.
И впервые камера не последовала за мной.
Пропустили начало?
