ЧАСТЬ 4
Я бросилась наверх, забыв о Натаниэле, о Беатрис и о письме в его руке.
Дверь детской была распахнута. Томас стоял посреди комнаты в белой рубашке, слишком большой для его маленьких плеч. В руке он держал медный свисток.
Мой свисток.
Тот самый, который я носила в кармане в ночь нашей ссоры.
— Где ты его взял? — спросила я.
— Он был в твоём сундуке. Я думал, это игрушка.
Мальчик поднёс вещицу к губам и дунул. Получился тонкий, хриплый звук, похожий на крик маленькой птицы.
За моей спиной остановился Натаниэль.
Он не смотрел на меня. Он смотрел на сына.
— Томас, — сказал он тихо.
Мальчик спрятался за мою юбку.
— Ты тот сердитый господин?
У Натаниэля дрогнули губы.
— Иногда я был сердитым господином. Но я хочу стать твоим отцом.
— А ты умеешь свистеть?
Натаниэль опустился на колени. Герцог Блэкторн, перед которым взрослые мужчины склоняли головы, оказался рядом с деревянной лошадкой и разбросанными кубиками.
— Когда-то твоя мама подарила мне этот свисток.
— Она сказала, что это папин?
— Она сказала, что он должен напоминать мне: если я потеряюсь, нужно подать знак.
Я закрыла глаза. Я никогда не рассказывала Томасу этой истории.
Внизу Беатрис спорила с Финчем. Её голос становился всё громче.
— Этот документ ничего не доказывает! Хейл был стариком! Он мог написать что угодно!
Мы спустились в гостиную. Посыльный стоял у стола, прижимая к груди папку. Финч держал перед собой старую книгу в потёртом зелёном переплёте.
Натаниэль развернул лист доктора Хейла.
— Он признался, что мать моего отца заплатила ему за изменение дозировки лекарства, которое принимала Элинор после первой потери.
Я не сразу поняла смысл.
— Какого лекарства?
— Того, что должно было укрепить беременность. Хейл уменьшал дозу. Он думал, что спасает репутацию семьи, потому что моя мать боялась ещё одного ребёнка, который мог родиться слабым.
Беатрис отступила.
— Не впутывай сюда покойную герцогиню.
Натаниэль резко повернулся.
— Ты знала?
— Я знала только о письме!
— А о докторе?
Беатрис сжала губы. Потом её взгляд упал на медный свисток в руке Томаса.
— Твоя мать просила Хейла не допустить наследника от Элинор, — сказала она. — Она считала, что ты женился не на той женщине. После её смерти я должна была сохранить порядок.
— Ты должна была сохранить собственное положение, — ответила я.
Беатрис ударила веером по столу.
— А что оставалось мне? Ты уехала, а он превратился в призрак! Я годами была рядом, занималась имением, принимала гостей, носила на себе весь этот дом!
— И поэтому украла письмо о моём сыне?
— Я боялась, что ты вернёшься.
— Нет, — сказал Натаниэль. — Ты боялась, что я перестану нуждаться в тебе.
Эта фраза попала точнее любого обвинения.
Беатрис посмотрела на него, затем на бумаги. Её лицо стало старше.
— Если ты признаешь мальчика, родовое собрание потребует доказательства.
— Они получат их, — сказал он.
— А если наследник окажется больным? Если он не сможет носить имя?
Натаниэль взял Томаса за руку. Мальчик не отстранился, но продолжал держать свисток.
— Тогда он всё равно останется моим сыном.
Я почувствовала, как в груди болезненно сжалось то место, где когда-то жила надежда. Мне хотелось поверить ему. Но шесть лет научили меня: слова могут быть красивыми и совершенно бесполезными.
— Ты не заберёшь его в Блэкторн-Хаус, — сказала я.
— Не заберу.
— Не назначишь ему гувернёров без моего согласия.
— Не назначу.
— И не потребуешь, чтобы я вернулась.
Натаниэль долго смотрел на меня.
— Не потребую.
— А чего ты хочешь?
Он посмотрел на Томаса, который пытался просунуть медный свисток в карман своей рубашки.
— Хочу заслужить право приходить к нему.
Ответ оказался настолько простым, что я не смогла спрятаться за гневом.
Посыльный разложил на столе бумаги. Среди них был новый документ, составленный утром в Лондоне: признание Томаса сыном герцога Блэкторнского, передача ему доли северных земель и отдельное распоряжение, запрещавшее Беатрис распоряжаться имением.
— Ты подготовил это до того, как увидел его? — спросила я.
— Я подготовил это в экипаже. До этого думал, что имею право вернуть себе сына. Потом понял, что не имею права требовать ничего.
Финч положил рядом книгу.
— Ваша светлость, здесь ещё одна запись. Сделанная рукой покойной герцогини.
Натаниэль открыл страницу. Там было всего несколько строк: «Если Элинор снова забеременеет, не позволяйте ей обращаться к Хейлу. Он выполняет мои распоряжения».
Я читала через его плечо. Значит, он не знал всей правды. Он не спасал меня от опасности. Он спасал меня от собственной матери, но выбрал молчание и позволил мне считать себя виноватой.
— Ты мог рассказать мне, — сказала я.
— Мог.
— Мог сказать, что любишь меня.
— Мог.
— Мог не превращать нашу боль в холодную стену.
Он опустил голову.
— Я боялся, что если ты узнаешь, насколько близко была смерть, то снова захочешь ребёнка. И я не пережил бы ещё одной могилы.
— Ты не пережил и нашей жизни.
Он принял это без защиты.
Томас потянул его за рукав.
— Папа, а почему ты грустный?
Натаниэль посмотрел на него. В глазах у него стояли слёзы, но он не отвернулся.
— Потому что я слишком поздно понял одну вещь.
— Какую?
— Иногда молчание не защищает тех, кого любишь. Иногда оно оставляет их одних.
Томас подумал и протянул ему свисток.
— Тогда подай знак.
Натаниэль взял его обеими руками, словно это была самая дорогая вещь на свете.
Беатрис ушла до рассвета. Она не просила прощения. Возможно, пока не умела. Но перед экипажем остановилась и сказала мне:
— Я думала, если удержу его рядом, то перестану быть лишней.
— Ты ошиблась.
— Знаю.
Она уехала не в Блэкторн-Хаус, а в маленькое поместье, которое Натаниэль оставил ей без права вмешиваться в дела семьи. Это не было великодушием. Он просто отказался позволить ещё одному человеку жить за счёт чужой лжи.
Натаниэль остался в Редмире на три дня. Спал в комнате над конюшней, сам приносил Томасу завтрак и терпел его бесконечные вопросы.
Он не пытался войти в мою спальню.
Не просил забыть прошлое.
Не называл нас семьёй, пока я сама не решила, что это слово снова можно произнести.
На четвёртый день Томас заболел. Обычная простуда, но у меня задрожали руки, когда температура поднялась выше тридцати девяти. Натаниэль позвал доктора Вейла, сидел у кровати сына и записывал каждую каплю лекарства.
— Ты можешь ехать, — сказала я ему под утро.
— Могу.
— Но останешься?
— Если ты позволишь.
Я посмотрела на Томаса. Он спал, сжимая в кулаке край отцовского рукава.
— Останься до его пробуждения.
Натаниэль кивнул.
Утром мальчик открыл глаза и сразу спросил:
— Папа, ты сегодня будешь учить меня свистеть?
Натаниэль улыбнулся.
— Сегодня я буду учиться вместе с тобой.
Они вышли во двор. Томас дул в медный свисток, Натаниэль показывал, как прикрывать отверстие большим пальцем. Первый звук получился хриплым. Второй — резким. Третий разнёсся над мокрыми крышами Редмира и отозвался в пустой конюшне.
Я стояла на крыльце и смотрела, как мой сын подаёт знак человеку, который слишком долго молчал.
Натаниэль поднял свисток к губам и ответил ему тем же звуком.
На этот раз я услышала его.
