ЧАСТЬ 4
— С кем он связан? — спросила я.
Ричард не ответил сразу. Он смотрел на запись в журнале так, будто узнавал не имя, а старую рану.
— С моим бывшим деловым партнёром, Оуэном Кларком, — сказал он наконец. — Человеком, который двадцать лет назад пытался забрать у меня мастерскую.
Мейсон резко повернулся к нему.
— Вы знали, кто покупатель?
— Нет. Я знал только, что кто-то подал заявку на осмотр квартиры. А ты уже подготовил продажу.
Елена Петровна положила на стол ещё одну папку.
— Вчера этот Оуэн приходил ко мне лично. Сказал, что действует по доверенности от Мейсона.
У меня похолодели пальцы.
— По доверенности, которой я не подписывала.
— Там и не нужна была ваша подпись, — ответила Елена Петровна. — В заявлении указано, что ваш муж распоряжается недвижимостью как единственный владелец.
Отец взял документ. На последней странице стояла печать нотариуса, которого он знал.
— Это не его печать, — сказал Ричард.
Мейсон вскочил.
— Я не подделывал нотариальную печать!
— Но принёс им все остальные бумаги, — перебил отец.
Телефон Мейсона завибрировал. Он взглянул на экран и отступил к кухонной стойке.
— Это Оуэн, — прошептал он.
— Включи громкую связь, — потребовала я.
— Майя, не надо.
— Ты уже решил, что мне не нужно знать о собственном доме. Теперь я решу, какие разговоры слышать.
Мейсон нажал на кнопку.
— Где документы? — спросил мужской голос. — Завтра в девять утра покупатель будет у нотариуса. Если ты сорвёшь сделку, банк заберёт всё, включая твою машину.
— Ты сказал, что квартира принадлежит тебе, — выдавил Мейсон.
— Мне было всё равно, кому она принадлежит. Мне нужен был объект. Ты обещал, что жена уедет и не станет задавать вопросы.
У Мейсона задрожали губы.
— Ты обещал закрыть мой долг.
— Я обещал попробовать. Но после подписания получу квартиру. Тебе останется то, что не успеют взыскать.
Связь оборвалась.
В комнате стоял запах детского крема и древесной стружки, принесённой отцом с работы. Мой сын тихо сопел в переноске. Мир вокруг него оказался ужасно взрослым: долги, поддельные печати, чужие сделки и отец, который решил, что младенец — удобная помеха.
Мейсон сел.
— Я не хотел потерять вас.
— Ты уже начал с того, что отправил нас прочь, — ответила я.
— Я боялся.
— Бояться можно. Продавать чужую квартиру — нельзя.
Он закрыл лицо руками.
Тереза всё ещё была на связи. Её голос стал тише.
— Майя, послушай. Мейсон совершил ошибку, но он не преступник. Он просто оказался в ловушке.
— В ловушку он попал сам, — сказал Ричард. — А меня пытался сделать её владельцем.
— Ричард, если он не отдаст деньги завтра, люди Оуэна заберут всё. Дом, машину, счета.
— Пусть забирают то, что принадлежит Мейсону.
Я посмотрела на мужа.
— Сколько ты должен?
Он назвал сумму.
Она была почти вдвое больше его годовой зарплаты.
Я поняла, почему он так торопился. Оуэн не собирался просто купить квартиру. Он загнал Мейсона в долги, предложил ему лёгкий выход, а потом получил бы недвижимость за половину цены. Мейсон хотел сохранить привычную жизнь, а в итоге поставил на кон мою, жизнь сына и отцовские документы.
В девять вечера Ричард позвонил своему настоящему нотариусу. Тот подтвердил: доверенность поддельная, а печать украли из старого архива после ремонта кабинета. Затем отец позвонил в банк Мейсона и потребовал зафиксировать запрет на любые операции с квартирой.
Мейсон сидел рядом и слушал.
— Ты мог просто сказать мне, что должен, — сказала я.
— Ты бы разочаровалась.
— Теперь я разочарована не в твоём долге.
Он поднял глаза.
— А в чём?
— В том, что ты решил: я должна исчезнуть, чтобы ты мог выглядеть сильным.
На следующий день в десять утра Оуэн приехал к родительскому дому. Он был в дорогом пальто, с кожаной папкой и улыбкой человека, привыкшего получать чужое.
— Ричард, прошло много лет, — сказал он.
— Для некоторых слишком мало.
Оуэн посмотрел на меня.
— Вы Майя? Ваш муж заверил меня, что вы согласны на переезд.
— Мой муж заверил вас, что владеет квартирой. Он соврал.
Улыбка Оуэна не исчезла. Она стала тоньше.
— У меня есть договор.
— У вас есть бумага, составленная человеком, который не имел права её подписывать, — ответил отец.
— Тогда мы встретимся там, где такие споры решаются.
— Обязательно, — сказала я. — Но сначала вы вернёте Мейсону расписку о займе и передадите все копии документов нотариусу. Иначе я сама расскажу банку, как вы получили сведения о квартире.
Оуэн посмотрел на меня внимательнее.
— Вы думаете, вас кто-то послушает?
Я достала из папки Елены Петровны копию журнала посещений.
— Вас уже записали. А управляющая дома готова подтвердить, кто приходил и что просил. Кроме того, ваш голос есть в телефоне Мейсона.
Отец бросил на меня быстрый взгляд.
Я не включала запись. Мне не нужно было превращать боль в представление. Достаточно было, что Оуэн понял: сделка больше не спрятана.
Он забрался в машину и уехал, не попрощавшись.
Тереза приехала вечером. Она стояла у стола, сжимая ремешок дорогой сумки.
— Я думала, ты хотя бы поймёшь, почему мы так поступили, — сказала она.
— Я понимаю. Вы хотели, чтобы Мейсон сохранил лицо.
— Он мой сын.
— А я была его женой. И матерью его ребёнка. Но, когда понадобилось спрятать проблему, вы обеими руками вытолкнули нас из дома.
Тереза посмотрела на внука.
— Можно мне его подержать?
Я передала ей малыша.
Она взяла его осторожно, словно он был не ребёнком, а хрупким доказательством того, что семья ещё существует.
— Он похож на Мейсона, — прошептала она.
— Надеюсь, только внешне.
Её глаза наполнились слезами.
— Что ты будешь делать с ним?
Я посмотрела на мужа.
— Мейсон остаётся у твоих родителей, — сказал Ричард. — Не в моей квартире.
Мейсон кивнул.
— Я продам машину и выплачу банку всё, что смогу. Остальное оформлю официально.
— И будешь работать у меня в мастерской, — добавил отец.
Мейсон поднял голову.
— Вы дадите мне работу?
— Не ради тебя. Ради того, чтобы ты научился отвечать за то, что делаешь. Будешь получать зарплату, а не подачку. И каждый месяц сам будешь переводить Майе деньги на ребёнка.
Мейсон посмотрел на меня.
— Ты согласна?
Я не хотела снова становиться его спасательным кругом. Но я хотела, чтобы сын получил от отца не красивые обещания, а конкретную ответственность.
— Согласна на расписание выплат, которое составит нотариус. Не на возвращение в квартиру. Не на прежнюю жизнь. Только на то, что ты действительно выполнишь.
Он кивнул.
Это не было примирением.
Это был первый честный договор между нами.
Через несколько дней нотариус официально подтвердил право Ричарда на квартиру. Поддельную доверенность аннулировали, а банк Оуэна отказался признавать сделку. Тереза забрала Мейсона к себе на время ремонта, но уже не для отдыха: она сама заставила его разобрать все бумаги и рассказать правду каждому родственнику, которому он хвастался «собственной квартирой».
Мейсон действительно пришёл работать к отцу. В первый день он уронил ящик с крепежом и чуть не убежал, когда Ричард заставил его пересчитать каждую деталь. Но остался.
Я не вернулась к нему.
Квартира осталась моей безопасной точкой не потому, что была записана на отца, а потому, что в ней больше никто не мог единолично решать, кому разрешено остаться.
Через месяц я принесла туда детскую кроватку. На её бортике висела та самая пластиковая бирка из роддома — маленький белый прямоугольник с именем сына. Я собиралась выбросить её, но не смогла.
В тот вечер Мейсон пришёл за ребёнком. Он стоял у порога, держа в руках не цветы и не дорогой подарок, а папку с заверенным графиком выплат.
— Я подписал всё, — сказал он.
— Я вижу.
— Ричард сказал, что завтра мне доверят сложную работу.
— Тогда не опоздай.
Он посмотрел на сына, потом на меня.
— Майя, я не прошу вернуться.
— Хорошо.
— Я просто хочу научиться быть его отцом.
Я передала ему ребёнка и поправила край голубого одеяла.
— Тогда начинай с ночного кормления. У него режутся зубы, и он не спит после двух.
Мейсон нервно сглотнул.
— Я справлюсь.
Сын тут же заплакал, громко и требовательно. Мейсон прижал его к груди, растерялся, а потом начал тихо покачивать.
Я смотрела, как он впервые держит не удобную для себя картинку семьи, а настоящего ребёнка — тяжёлого, живого, беспокойного.
На столе рядом с папкой лежала старая металлическая линейка отцовского отца. Ричард подарил её мне в тот день, когда мы подписывали документы на квартиру. На обратной стороне он выцарапал одну фразу: «Измеряй поступки, а не обещания».
Я провела пальцем по неровным буквам и услышала, как сын перестал плакать.
Мейсон посмотрел на него, а потом тихо спросил:
— Можно я останусь ещё на пять минут?
Я взглянула на расписание выплат, на детскую бирку и на его уставшие руки.
— Пять минут — это время. Доверие придётся заработать по секундам.
Пропустили начало?
