ЧАСТЬ 4
Я ответила на звонок, прижав телефон к уху.
— Елена Мартинова слушает.
На том конце женщина представилась координатором клиники и попросила подтвердить дату операции Натана. Её голос был ровным, деловым, почти будничным. Именно это пугало сильнее всего.
— Нам сообщили, что благотворительная оплата отозвана, — сказала она. — Если до девяти утра не будет подтверждения, его включат в общий список ожидания.
— Сколько у нас времени?
— До восьми тридцати.
Я посмотрела на часы над баром. Было семь сорок две.
Отец резко шагнул ко мне.
— Отдай телефон.
Натан перегородил ему дорогу.
— Не трогай её.
Артур остановился в нескольких сантиметрах от сына. На его лице снова появилась та самая холодная маска, которую я знала с детства.
— Ты забыл, кто оплатил твоё лечение?
— Нет, — ответил Натан. — Я просто понял, чьими деньгами ты это делал.
Мама держалась за край стола. Красные следы на её руке становились темнее.
Куинн быстро открыла свою кожаную папку и достала банковское уведомление.
— Деньги фонда ещё не исчезли окончательно, — сказала она. — Последний перевод завис на промежуточном счёте из-за проверки банка.
— Их можно вернуть? — спросила я.
— Можно заблокировать списание. Но нужен человек, имеющий право распоряжаться фондом.
Мы все посмотрели на Марту.
Она качнула головой.
— Я не знаю, как это сделать.
— Знаешь, — сказала Куинн. — Ты учредитель фонда. Артур только назначил себя управляющим, потому что много лет назад убедил тебя подписать доверенность.
Отец рванулся к папке.
Куинн успела отступить, но несколько листов упали на пол. Один скользнул под соседний стол. Я наклонилась и увидела внизу страницы знакомую подпись матери.
Рядом стояла дата — за день до смерти бабушки.
— Что это? — спросила я.
Марта закрыла рот ладонью.
Отец замер.
Я подняла лист.
— Здесь написано, что фонд нельзя использовать для покупки имущества, принадлежащего семье.
— Это старая бумага, — бросил Артур.
— Нет, — сказала Куинн. — Это основное условие фонда. И ещё одно.
Она вынула из папки копию завещания.
— Если управляющий нарушает это условие, право распоряжения автоматически переходит к старшему ребёнку учредителя.
Я перечитала строку дважды.
— К старшему ребёнку?
— К тебе.
Внутри меня что-то болезненно сжалось. Я много лет считала себя человеком, которого отец терпел только потому, что я была полезна ему в бухгалтерии. Оказалось, бабушка оставила мне не деньги и не власть, а ключ к двери, которую Артур держал запертой.
— Ты знал об этом? — спросила я.
Отец отвёл взгляд.
Это было ответом.
— Поэтому ты подделал мою подпись, — сказала я. — Поэтому хотел продать дом до моего тридцатилетия.
— Я хотел защитить семью.
— От чего?
Он впервые посмотрел на меня не как на ребёнка.
— От долгов.
Куинн медленно подняла голову.
— Каких долгов?
Артур сжал серебряную зажигалку. Крышка щёлкнула один раз. Потом второй.
— Я вложил деньги в строительство нового причала. Шторм разрушил его до открытия. Я потерял всё.
Мама тихо сказала:
— И поэтому ты забрал деньги фонда?
— Я собирался вернуть.
— Пять лет? — спросил Натан.
Артур не ответил.
Я смотрела на него и вдруг поняла: он не хотел дом. Дом был последней стеной между ним и признанием, что он проиграл. Он собирался продать его, погасить долги и снова стать для всех «победителем». Даже если ради этого Натан останется без операции, а мама — без единственного места, которое принадлежало ей.
Я позвонила в банк.
— Меня зовут Елена Мартинова. Я старший ребёнок учредителя фонда имени Марты Мартиновой. Мне нужно немедленно приостановить перевод и восстановить оплату лечения.
Сотрудник попросил документы. Куинн передала мне папку, Марта — ключ с красной лентой, а Натан достал из телефона фотографию больничной бирки.
Через двадцать минут банк подтвердил блокировку сделки.
Ещё через десять клиника сообщила, что операция Натана остаётся в расписании.
Он сел прямо на стул и закрыл лицо руками.
Я впервые увидела, как он плачет не от боли, а от того, что ему больше не нужно просить разрешения на собственную жизнь.
Отец стоял у стола один. Праздничный торт перед ним начал оседать, крем медленно стекал по золотой надписи: «Артуру — шестьдесят лет».
— Что теперь со мной? — спросил он.
Марта ответила раньше меня:
— Ты переедешь из дома на утёсе.
Он резко повернулся.
— Это мой дом.
— Нет, — сказала она. — Я разрешала тебе жить там. Это не одно и то же.
— Марта, после всего, что я для вас сделал…
— Ты сделал так, чтобы мы боялись твоего голоса. Не называй это заботой.
Отец сжал губы.
— Ты без меня никто.
Мама сняла браслет с красными следами и положила его на стол рядом с его зажигалкой.
— Тогда почему сегодня именно я спасла этот фонд?
Артур не нашёл, что ответить. Он просто взял папку и направился к выходу.
Но у дверей остановился.
— Елена, — сказал он, не оборачиваясь, — ты понимаешь, что после этого я стану для тебя чужим?
Я посмотрела на Натана, на мать, на лист с бабушкиной подписью.
— Нет, папа. Чужим ты стал в тот день, когда решил, что страх заменяет любовь.
Он ушёл.
Никакой охраны, никакой сцены, никакого красивого наказания не понадобилось. Он потерял именно то, ради чего устроил этот ужин: право сидеть во главе стола и видеть, как остальные склоняют головы.
Куинн собрала бумаги.
— Ты готова стать управляющей фонда?
Я посмотрела на красную ленту вокруг ключа.
— Нет.
Она удивлённо подняла глаза.
— Но я готова научиться.
Марта впервые за весь вечер улыбнулась без оглядки на отца.
А Натан взял со стола нож, разрезал торт и положил первый кусок не имениннику, а матери.
На золотых буквах осталось кремовое пятно, и имя Артура стало почти невозможно прочитать.
Пропустили начало?
