ЧАСТЬ 4

…Отец не договорил. Он просто протянул мне конверт.

Бумага внутри была тонкой, почти прозрачной от времени. На ней стояли две подписи: Артура Стерлинга и моей матери, Елены. Ниже — дата, поставленная через три дня после моего рождения.

«Ребёнок передан на временное попечение супругу матери. Биологическому отцу сообщать ложные сведения о местонахождении дочери».

Я перечитала строку дважды.

— Это не настоящее соглашение, — сказала Елена.

— Но подпись твоя, — ответил отец.

— Я подписала пустой лист.

Артур дёрнулся к ней.

— Елена, не смей.

Она отступила, прижав ладонь к горлу.

— Ты сказал, что это разрешение на лечение. Ты сказал, что Виктор опасен и заберёт Майю на войну.

— Ты сама боялась его.

— Я боялась тебя.

Эти слова повисли в холле тяжелее дыма от камина.

Я вдруг поняла, почему мать всегда замолкала, когда я спрашивала об отце. Не потому, что забыла его. Потому, что каждый раз слышала в голове голос человека, который обещал разрушить её жизнь, если она заговорит.

Отец аккуратно забрал у меня лист.

— Мы не будем устраивать расправу, — сказал он. — Но документы должны попасть туда, где их нельзя спрятать.

— В суд? — спросила я.

— Не только.

Он кивнул своему помощнику. Тот достал из папки три копии: для комиссии по судейской этике, для финансового управления и для редакции газеты, которая расследовала исчезновение средств из доверительных фондов.

Артур коротко рассмеялся.

— Вы думаете, бумага уничтожит меня? Я тридцать лет принимаю решения, от которых зависит судьба людей.

— Именно поэтому тебе никто не поверит, когда ты назовёшь это недоразумением, — ответил отец.

— Ты хочешь опозорить меня из-за семейной ссоры?

Я посмотрела на него.

— Это не семейная ссора. Ты избил меня, запер меня и собирался объявить сумасшедшей, чтобы получить мои деньги.

Джулиан шагнул к Артуру.

— Папа, скажи им, что ты всё исправишь.

Артур даже не взглянул на него.

— Замолчи.

— Ты обещал, что счёт будет моим.

— Я сказал, что ты получишь то, что заслуживаешь.

— Нет, ты говорил, что она ничего не сможет сделать!

В холле стало тихо.

Джулиан сам выдал последнюю часть плана. Он говорил быстро, захлёбываясь страхом:

— Ты говорил, что оформим её в клинику, продадим долю, а потом я уеду. Ты говорил, что никто не знает про генерала.

Артур схватил сына за воротник.

— Ты неблагодарный идиот.

— Я твой сын!

— Именно поэтому я и защищал тебя.

— Ты защищал не меня. Ты защищал своё кресло!

Елена закрыла глаза. Я увидела, как она сжала ключ от сарая, словно тот мог удержать её от падения.

— Майя, — сказала она, — я не прошу прощения. Я не заслужила, чтобы ты сразу меня простила. Но я могу рассказать всё, что делала.

— Расскажешь?

— Да.

Она достала из сумочки маленькую записную книжку с тканевой обложкой. Края были истёрты, страницы пахли лавандой.

— Я записывала даты твоих встреч с отцом. Каждый его приезд. Каждый раз, когда Артур не позволял тебе выйти из дома. Я думала, что когда-нибудь наберусь смелости.

— Почему не набралась раньше?

Елена посмотрела на моё лицо, на синяк у глаза, на разорванный рукав.

— Потому что удобная жизнь оказалась для меня важнее твоей жизни.

Это признание не принесло облегчения. Но оно было настоящим.

Отец подошёл к Артуру.

— Ты потеряешь должность не из-за моего имени. Её отнимут твои собственные подписи, счета и показания людей, которых ты считал безгласными.

— Ты всё равно вмешался.

— Я отец. Я должен был вмешаться раньше.

Его голос дрогнул впервые за весь вечер. Я подняла на него глаза.

— Почему ты не нашёл меня?

Виктор опустил взгляд на письмо.

— Я искал. Твоя мать присылала мне поддельные ответы. Потом Артур добился запрета на приближение, заявив, что я опасен. Я служил за границей и верил документам, потому что думал, что закон защищает тебя.

— Закон защищал их.

— Иногда люди прячутся за законом. Но это не делает их правыми.

Он осторожно коснулся моего плеча, не дотрагиваясь до синяков.

— Я не могу вернуть тебе семнадцать лет.

— Нет.

— Но могу остаться рядом, если ты позволишь.

Я посмотрела на разбитый жетон, который лежал на столе. Его металлический орёл был расплющен сапогом Ройса. Отец взял его, положил в ладонь и сжал пальцы.

— Я думала, ты бросил меня, — сказала я.

— Я думал, ты сама не хочешь меня видеть.

Между нами была не пустота. Между нами была чужая ложь, прожившая семнадцать лет.

Виктор не стал обещать, что всё быстро исправится.

Он просто спросил:

— Поедешь со мной в больницу?

Я кивнула.

— Но сначала я хочу забрать свои вещи.

Артур резко усмехнулся.

— В этом доме ничего тебе не принадлежит.

Я повернулась к нему.

— Ошибаешься. Здесь есть письмо моего отца, которое ты украл. Есть мои документы. Есть деньги, которыми ты собирался распорядиться. И есть пятьдесят ударов, о которых теперь знают все.

Ройс опустил голову.

— Я дам показания.

— Я знаю, — ответила я.

— Мне страшно.

— Мне тоже было страшно.

Он кивнул. Это было всё, что он мог сказать.

Утром комиссия получила копии документов. К полудню газета опубликовала расследование о доверительном счёте. К вечеру Артур уже не мог войти в здание суда: сотрудники забрали его пропуск, а его имя исчезло с таблички кабинета.

Но самым тяжёлым для него оказался не этот удар.

Джулиан отказался подписывать показания против отца, зато потребовал свою долю денег. Артур впервые понял, что сын любил не его, а обещанное богатство. Через два дня банк заморозил счета, а дом перешёл под управление независимого попечителя, пока разбирались с украденными средствами.

Елена уехала из поместья сама. Она не просила меня поехать с ней и не посылала длинных писем. Только оставила у Виктора записную книжку и короткую записку: «Когда Майя захочет узнать всю правду, я отвечу».

Я не знала, захочу ли.

В больнице врач перевязал мои плечи и сказал, что синяки исчезнут. Я не стала спорить. Он не знал, что некоторые следы находятся глубже кожи.

Через неделю мы с отцом сидели в кабинете нотариуса. Передо мной лежали документы на доверительный счёт и новый экземпляр свидетельства о рождении.

— Что ты хочешь сделать с деньгами? — спросил Виктор.

Я провела пальцем по своей настоящей фамилии.

— Создать фонд для людей, которых объявляют недееспособными ради чужой выгоды.

Отец улыбнулся, но не стал говорить, что гордится мной. Он знал: мне не нужны красивые слова.

Вместо этого он достал из кармана металлический жетон. Орёл оставался помятым, на краю виднелась глубокая вмятина.

— Его можно починить, — сказал он.

— Не надо.

— Почему?

Я положила жетон рядом с документом, где наконец-то было напечатано моё настоящее имя.