ЧАСТЬ 4
Мы выбежали из подземного прохода через кухню.
На полу лежали осколки хрусталя, под ногами хлюпала вода из лопнувшей трубы. Портье сидел у стены, бледный, но сознательный. Я опустилась рядом с ним.
— Вы сможете говорить?
— Смогу.
— Тогда оставайтесь здесь и расскажите всё тому, кто спросит.
Он сжал мою руку.
— Я слишком долго молчал.
— Сегодня молчание больше никого не спасёт.
Ларкин уже ждал у служебного автомобиля. На его лице не было привычной холодной маски. Только усталость и злость, направленная не на меня, а на самого себя.
— Я поеду один, — сказал он.
— Томас именно этого и хочет.
— Он может убить отца.
— А может убить тебя, если ты войдёшь туда без свидетелей.
— Ты не понимаешь, с кем имеешь дело.
— Я три года сводила его счета. Понимаю лучше, чем ты.
Он посмотрел на чёрную книгу у меня в руках.
— Если книга попадёт наружу, рухнет вся сеть.
— Она должна рухнуть.
— Вместе со мной.
— Возможно.
Он усмехнулся без веселья.
— Ты стала очень смелой за одну ночь.
— Нет. Я просто перестала притворяться испуганной.
Мы поехали к пирсу.
Манхэттен остался за спиной, сияющий и равнодушный. Впереди тянулись тёмные склады, рельсы, ржавые краны и чёрная вода между сваями.
У ворот нас встретил охранник Ларкина. На его щеке запеклась кровь.
— Томас внутри склада семь, — сказал он. — С ним шестеро. Элиаса держат в контейнере.
— Почему вы не вызвали помощь? — спросила я.
Охранник посмотрел на Ларкина.
— Потому что ваши люди привыкли ждать приказа.
Ларкин вынул оружие.
Я перехватила его руку.
— Ты войдёшь без него.
— Это не обсуждается.
— Обсуждается всё, пока мой отец жив.
Из кармана я достала медную заколку.
Внутри неё был спрятан тонкий стальной стержень. Отец сделал заколку сам, когда я была подростком. Он говорил, что хорошая вещь должна выглядеть бесполезной, пока не понадобится.
Я вставила стержень в замок боковой двери склада.
— Откуда ты знаешь, как открыть её? — спросил Ларкин.
— Я три года проверяла все расходы на ремонт.
Замок щёлкнул.
Внутри пахло машинным маслом и мокрым картоном. Между контейнерами горели переносные лампы. Где-то в глубине плакал человек.
— Папа! — крикнула я.
— Пенелопа, уходи! — ответил знакомый голос.
Я остановилась.
Три года я представляла этот момент и всегда думала, что брошу́сь к нему. Но ноги не двигались. Передо мной был не призрак из старой фотографии, а живой человек, который дышал и боялся за меня.
Ларкин поднял руку.
— Томас, отпусти его.
— Как трогательно, — донеслось из темноты. — Наследник приехал спасать бухгалтерскую семью.
Томас вышел под свет. В одной руке он держал пистолет, другой прижимал к себе Элиаса. Отец был худее, чем я помнила, с седыми волосами и глубоким шрамом у виска.
Я не смогла вдохнуть.
— Папа.
— Я здесь, девочка.
— Ты мог позвонить.
— Я звонил. Томас менял телефоны, места, людей. Я ждал, пока у тебя появится шанс уйти.
— Ты отправил меня к ним.
— Я отправил тебя не к ним. Я отправил тебя внутрь, потому что только ты умела видеть то, что они прятали.
Томас рассмеялся.
— Вы оба переоцениваете себя. Книга у меня уже должна была оказаться.
— Нет, — сказала я. — Ты сам сказал, что она нужна тебе. Значит, ты не знаешь, что внутри.
Его взгляд метнулся к чёрной книге.
Я подняла её выше.
— Здесь не только твои переводы. Здесь номера контейнеров, имена людей и подписи тех, кто приказал их вывезти. Но главного нет.
— Чего?
— Подтверждения, что деньги дошли до тебя.
Томас шагнул вперёд.
— Перестань играть.
— Ты сам мне его дашь.
Я открыла книгу на странице с переводом на «Северный причал».
— Восемьсот тысяч. Дата. Получатель. Твоя подпись под именем Ларкина. Скажи всем, что это не ты.
— Это не я.
— Тогда почему деньги ушли со счёта, которым управлял только ты?
— Потому что Ларкин разрешил.
Ларкин резко повернулся к нему.
— Я никогда не видел этот счёт.
— Ты подписал распоряжение!
— Я подписал пустой лист, который ты принёс мне после смерти отца.
Томас понял слишком поздно, что сказал именно то, что нужно.
Охранник у ворот тихо включил переносную лампу. На стене за Томасом появилась тень его руки, сжимающей оружие.
Элиас смотрел на меня.
— Пенелопа, третья колонка.
Я перелистнула книгу.
В третьей колонке напротив каждого перевода стоял короткий знак. Отец объяснял мне такой способ шифровки в детстве: круг означал деньги, треугольник — угрозу, крест — человека, который исчез.
Рядом с именем Томаса стоял крест.
А рядом с именем Ларкина — пустое место.
— Ты собирался убрать Ларкина после бала, — сказала я. — Поэтому пригласил меня. Хотел, чтобы его смерть выглядела как расплата за мои документы.
Томас побледнел.
— Он всё равно бы забрал у меня власть.
— Нет, — сказал Ларкин. — Я собирался отдать дела Элиасу.
Томас выстрелил.
Пуля ударила в металлическую стену рядом с моей головой. Ларкин бросился вперёд, охранник выбил оружие, а Элиас упал на колени. Я подбежала к отцу и закрыла его собой.
Томас бился, как загнанный зверь.
— Ты не понимаешь! — кричал он. — Я построил всё это! Я держал их всех в страхе, пока этот мальчик играл в хозяина!
Ларкин прижал его к контейнеру.
— Ты построил не власть. Ты построил клетку.
— И ты сидел в ней вместе со мной!
Ларкин замер.
Эти слова попали точно.
Он мог ударить Томаса. Мог отомстить за отца, за Элиаса, за годы унижения. Но вместо этого отступил и бросил оружие на бетон.
— Пенелопа, звони тем, кому доверяешь.
— Ты позволишь забрать себя?
— Я позволю забрать всех, кого должен.
Я достала телефон.
Только один звонок я сделала не в городские службы.
Я позвонила Мариан Фелд, независимой журналистке, которая годами собирала сведения о синдикате. Ещё утром я отправила ей зашифрованное сообщение с условием: если до полуночи не получит от меня знак, она публикует копии счетов, названия фирм и фотографии контейнеров.
— Отправляй, — сказала я.
— Пенелопа, ты уверена?
Я посмотрела на отца.
На Ларкина, который стоял рядом с Томасом, не пытаясь скрыться.
На чёрную книгу, испачканную маслом.
— Да.
Через несколько минут к складу подъехали машины. Люди Томаса бросили оружие один за другим. Никто не стал бежать: они понимали, что имена уже вышли наружу.
Элиас сидел на деревянном ящике, а я держала его ладонь.
— Почему ты не вернулся раньше? — спросила я.
— Потому что боялся, что они доберутся до тебя.
— Они добрались.
— Но ты осталась собой.
Я посмотрела на Ларкина. Его увели отдельно, без наручников, но с двумя свидетелями по обе стороны. Он остановился возле меня.
— Я не прошу прощения, — сказал он.
— Хорошо.
— Я знаю, что не заслужил его.
— Тогда не проси.
Он кивнул.
— Что ты сделаешь с компанией?
— Передам документы тем, кто вернёт деньги людям, у которых их отняли. Остальное продам и оплачу лечение отца.
— А если этого недостаточно?
— Тогда буду работать дальше.
Ларкин посмотрел на мою медную заколку.
— Элиас сделал её для тебя?
— Да.
— Он всегда умел прятать острое внутри обычного.
— Ты слишком поздно это понял.
Он ушёл вместе с теми, кто приехал за ним.
Томас кричал до последнего, что без него всё рухнет. Но никто не слушал. Его власть держалась не на верности, а на страхе, а страх оказался самым непрочным материалом.
На рассвете Мариан прислала мне сообщение: публикация вышла. Имена уже читали в разных городах. Счета замораживали. Люди, которых Томас собирался вывезти, нашли возможность бежать через запасной выход, указанный в старой книге.
Я не стала возвращаться в башню на сорок второй этаж.
Там всё ещё стояла моя серая кружка и лежали папки, рядом с которыми я три года изображала мебель.
Мы с отцом поехали в больницу. Он спал, положив голову мне на плечо, а я держала в руке чёрную бухгалтерскую книгу.
На обложке осталась царапина от медной заколки.
Когда врач попросил меня заполнить бумаги, я достала ручку и впервые написала в графе «занятие» не «секретарь».
Я написала: «Свидетель и бухгалтер».
Отец, ещё сонный, открыл глаза.
— Пенелопа, а цифры семь, девятнадцать и тринадцать ты разгадала?
Я улыбнулась.
— Конечно.
— И что они значат?
Я посмотрела на страницы, где рядом с именами исчезнувших людей стояли отметки.
— Тринадцатый контейнер ещё не нашли.
Отец медленно сел.
— Тогда нам нельзя спать.
Я закрыла книгу, но не убрала её.
За окном больницы загудел первый грузовой поезд, и на металлическом боку последнего вагона я увидела знакомую отметку: семь, девятнадцать, тринадцать.
Отец сжал мою руку.
— Пенелопа, это не конец.
— Знаю.
Мы вышли из палаты вместе, а чёрная книга осталась лежать между нами, открытая на странице с одним-единственным словом: «Живые».
Пропустили начало?
