ЧАСТЬ 4
— Он сказал, что у Дэниела есть ещё один сообщник. И этот человек сейчас направляется сюда.
В часовне снова стало тихо.
Дэниел перестал сопротивляться. На его лице появилось выражение человека, который вдруг понял: он контролировал не всё.
Матео вывел меня через боковую дверь. На улице пахло мокрым камнем и погасшими свечами. Эвелин шла рядом, прижимая к груди металлический ящик.
— Кто сообщник? — спросила я.
— Пока не знаем, — ответил Матео. — Но мы знаем, что он звонил Дэниелу семь минут назад.
— Откуда вы знаете?
Детектив показал телефон.
На экране была запись входящего вызова. Номер скрыт.
Внутри часовни Дэниел закричал:
— Вы не понимаете! Если он войдёт, погибнут все доказательства!
Матео вернулся к нему.
— Кто войдёт?
Дэниел сжал губы.
Ванесса, уже стоявшая между двумя полицейскими, тихо сказала:
— Его отец.
Я впервые услышала это имя — Ричард Мерсер. Влиятельный адвокат, бывший судья и человек, который много лет помогал Дэниелу убирать неприятности.
Но Матео уже знал больше.
— Ричард Мерсер умер два года назад, — сказал он.
Ванесса подняла на него заплаканные глаза.
— Тогда его партнёр. Гарольд Кейн.
Через три минуты в часовню вошёл седой мужчина с кожаным портфелем. Он держался уверенно, будто пришёл на деловую встречу, а не туда, где стояли два детских гроба и арестованный убийца.
— Я адвокат Дэниела, — объявил он.
— Вы опоздали, — ответил Матео.
Гарольд посмотрел на металлический ящик.
— Я могу потребовать немедленного прекращения обыска.
— Можете, — сказала Эвелин. — Но сначала объясните перевод на счёт вашей фирмы.
Он замер.
У меня внутри всё сжалось.
— Какой перевод? — спросил Гарольд.
Эвелин достала лист.
— Сто пятьдесят тысяч долларов. За десять дней до аварии. Назначение платежа — «консультация по управлению наследственными активами».
Гарольд перевёл взгляд на Дэниела.
— Вы сказали, что это обычное дело.
Дэниел отвернулся.
Тогда Матео включил запись разговора, который нашёлся на чёрном устройстве. Голос Гарольда прозвучал из динамика:
— Камера исчезнет. Но если жена начнёт задавать вопросы, сделай так, чтобы она замолчала.
Второй голос ответил:
— А дети?
— Дети — единственная гарантия, что она не будет осторожной.
Гарольд побледнел.
Дэниел смотрел на пол. Впервые он слышал собственный план со стороны, без возможности изменить интонацию или притвориться заботливым мужем.
— Вы записывали меня? — прошептал он.
— Записывал Томас, — сказал Матео. — А мы восстановили файл.
Гарольд медленно поставил портфель на пол.
— Я отказываюсь представлять этого человека.
— Гарольд! — рявкнул Дэниел.
— Нет. Я больше не буду спасать тебя.
Через час Дэниела, Ванессу и Гарольда вывели из часовни. Никто не хлопал. Никто не радовался. Я просто стояла у двери и смотрела, как машины исчезают за мокрыми воротами.
На следующий день полиция приехала в наш дом. В гостевом доме нашли распечатки страховых полисов, запасной телефон и коробку с деталями для устройства, установленного в машине няни.
В спальне Дэниела нашли ещё один предмет — мою старую электронную подпись на флешке, спрятанной в ящике с носками.
Он не просто хотел получить деньги.
Он хотел сделать так, чтобы после смерти детей я сама стала документом против себя.
Через неделю суд запретил ему приближаться ко мне. Ещё через месяц прокурор предъявил обвинения. Дэниел признал вину частично, пытаясь переложить всё на Ванессу и Гарольда.
Я не пошла на первое заседание.
Я не хотела снова смотреть, как он изображает раскаяние.
Вместо этого я сидела в маленькой комнате, которую когда-то готовила для близнецов, и держала в руках фарфоровую бабочку. Она была единственным предметом, который не исчез в день аварии.
Кровать Лили стояла пустой. На стене остался рисунок Ноя: дом, солнце и четыре кривые фигурки за зелёным забором.
Я сняла рисунок не сразу.
Сначала мне казалось, что если убрать его, дети исчезнут во второй раз.
Но потом я поняла: память не держится на гвозде.
Через три месяца я переехала в маленький город у реки. Сняла квартиру над булочной. По утрам в коридоре пахло корицей, а по вечерам под окнами звенел велосипедный звонок.
Я снова начала работать. Не в прокуратуре — мне пока было тяжело возвращаться в старую систему. Я стала проверять финансовые документы для благотворительного фонда, который помогал семьям после дорожных аварий.
В первый день работы директор спросил:
— Вы уверены, что готовы?
Я посмотрела на папку с медной застёжкой.
— Нет.
Он удивился.
— Но всё равно начну.
По воскресеньям я ходила к реке. Иногда брала с собой фотографию детей. Иногда просто сидела на скамье и слушала воду.
Однажды сын моей соседки, семилетний Миша, увидел рисунок Ноя.
— Это твои дети?
— Да.
— Они теперь на небе?
Я долго молчала.
— Я не знаю, где они. Но знаю, что они всегда со мной.
Миша подумал и протянул мне новый рисунок. На нём были две маленькие звезды, соединённые жёлтой линией.
— Чтобы ты не потеряла дорогу, — сказал он.
Я прикрепила рисунок над рабочим столом.
Через семь месяцев пришло сообщение от Дэниела. Он писал из следственного изолятора.
«Анна, я многое понял. Нам нужно поговорить. Я всё ещё твой муж. Я могу объяснить».
Я прочитала его один раз.
Потом ответила:
«Мне больше не нужно объяснение. Мне нужна жизнь, в которой ты не участвуешь».
Он позвонил вечером.
Я не взяла трубку.
Позвонил утром.
Я заблокировала номер.
На следующий день адвокат передал письмо. Дэниел просил меня выступить в его защиту и сказать суду, что он был сломлен горем.
Я вернула письмо нераспечатанным.
Потому что горе не заставляет человека подделывать подписи.
Горе не увеличивает страховку на детей.
Горе не прячет устройство в машине и не шепчет жене у белого гроба, что она скоро присоединится к своим детям.
Это делает выбор.
И Дэниел сделал его сам.
В тот вечер выпал первый снег. Я зажгла маленькую лампу у окна и достала фарфоровую бабочку из деревянной коробки.
Когда-то она лежала на гробе Лили.
Теперь я поставила её рядом с рисунком Ноя и детскими фотографиями.
Бабочка поймала свет и тихо блеснула.
Я закрыла папку с медной застёжкой.
На этот раз внутри не было доказательств.
Только чистые листы.
Для моей новой жизни.
И впервые за долгое время я не ждала, что кто-то войдёт в дверь.
Я сама открыла окно.
И выпустила прошлое в снег.
Пропустили начало?
