ЧАСТЬ 4
Ной закончил звонок и убрал телефон, но никто не успел спросить, что услышал. Маркус уже собирал бумаги, Лео отдавал короткие распоряжения водителям, а Джулиан наклонился к Итану и попросил его не уходить.
Я стояла посреди зала в пиджаке Ноя. Под тканью саднила кожа, на мраморе блестели осколки бокала Кловер, а над головой всё ещё висела верёвка.
— В клинике кто? — спросила я.
Ной посмотрел на Артура.
— Твоя мать.
Венди резко подняла голову.
— Не смей.
— Мама Флоры, — уточнил Ной. — Елена Стерлинг.
Я перестала чувствовать пальцы.
Моя мать считалась умершей четыре года назад. Именно это было написано в свидетельстве. Именно так Артур объяснил, почему он занимался всеми бумагами после похорон отца. Я не видела тело. Он сказал, что больное сердце не выдержало, а клиника не разрешила прощание.
— Она жива? — спросила я.
Артур закрыл лицо руками.
— Флора, выслушай меня.
— Я восемь лет тебя выслушивала.
Мэри с трудом спустилась с последней ступеньки.
— Я тоже думала, что Елена умерла. Артур показал мне свидетельство и сказал, что она перед смертью просила не тревожить вас.
— Почему она в клинике Святого Августина? — спросил Джулиан.
Артур поднял глаза.
— После инсульта. Она не могла говорить. Я поместил её туда, чтобы сохранить фонд.
— Чтобы сохранить фонд для кого? — спросила я.
Он молчал.
Венди вдруг ударила его ладонью по плечу.
— Скажи ей всё. Хватит прятаться за больной женщиной.
Артур вздрогнул.
— Деньги уходили не только нам. Твой отец оставил огромный резерв на лечение Елены. Когда фонд должен был перейти к тебе, я понял, что ты продашь всё и увезёшь её. Мне нужно было время.
— Время для чего?
— Для лекарства. Для операции. Для того чтобы она могла говорить.
Я смотрела на него и не могла заставить себя почувствовать облегчение. Он украл моё имя, запер мою мать в клинике, подделал подписи и позволил сыну избивать меня. Даже если когда-то начал ради лечения, потом уже давно действовал ради власти.
— Операцию провели? — спросила я.
— Нет.
— Почему?
Артур опустил голову.
— Потому что деньги закончились. Я вложил их в компанию, чтобы вернуть долг. Потом пришлось скрывать один перевод другим. А когда появился Айзек, я решил, что брак даст мне доступ к твоему наследству.
Айзек отступил от отца.
— Вы использовали меня.
— Я дал тебе положение.
— Вы дали мне жену, которую я должен был обокрасть.
Кловер нервно рассмеялась.
— Не изображай святого. Ты сам велел привязать её.
Айзек посмотрел на хлыст, лежавший возле кресла. На его лице отразилось не раскаяние, а страх перед тем, что его признание услышали все.
— Я был зол.
— Нет, — сказала я. — Ты был уверен, что тебе всё позволено.
В этот момент снаружи завыла сирена кареты клиники. Лео распахнул боковую дверь, и двое санитаров внесли женщину на носилках.
Я узнала мать по тонкому серебряному гребню в волосах. Он был у неё ещё в моём детстве. На краю гребня виднелась трещина, которую я однажды заклеила лаком для ногтей.
Елена открыла глаза.
— Мама?
Она пошевелила губами, но звук не вышел. Я опустилась рядом с носилками и взяла её за руку.
— Я здесь.
Её пальцы сжались.
Мэри заплакала.
— Она узнала вас.
— Она всё это время была в сознании? — спросила я.
Санитар кивнул.
— Она могла писать. Но сегодня попросила привезти её сюда. Сказала, что больше не хочет, чтобы вашу семью держали в неведении.
Он передал мне сложенный лист. Бумага была исписана неровными буквами.
«Флора, не отдавай фонд Артуру. Он говорит, что спасает меня, но спасает только себя. Я хотела, чтобы ты знала: твой отец оставил тебе не деньги. Он оставил тебе право решать, кого ими спасать».
Я перечитала записку дважды.
За моей спиной Артур сказал:
— Если ты передашь дело дальше, клиника заберёт мать из-за неоплаченных счетов.
Ной резко повернулся.
— Счета будут оплачены сегодня.
— За счёт фонда? — спросил Артур.
— За счёт Флоры, если она так решит.
Все посмотрели на меня.
Я вспомнила, как мать учила меня считать не только купюры, но и цену каждого решения. Можно было вернуть деньги, разрушить Вэнсов, оставить Елену лечиться и никогда больше не видеть эту семью. Можно было отдать Артура властям. Но я не хотела, чтобы моя жизнь снова вращалась вокруг его наказания.
— Маркус, заморозь все счета Вэнсов, кроме фонда лечения, — сказала я.
Артур резко поднялся.
— Ты не имеешь права!
— Именно это право ты украл у меня восемь лет назад.
— А Айзек? — спросил Джулиан.
Я посмотрела на мужа.
Он стоял у праздничного стола, рядом с тортом, на котором золотыми буквами было написано моё имя. Воск от свечи стекал на глазурь и застывал маленькими белыми каплями.
— Брак заканчивается сегодня, — сказала я.
Айзек сглотнул.
— После всего, что я сделал, ты просто уйдёшь?
— Нет. Я останусь, пока врачи не подтвердят, что моя мать в безопасности. А ты подпишешь отказ от всех претензий на фонд и передашь записи компании Маркусу.
— Ты хочешь оставить меня ни с чем.
— Я оставляю тебе ровно то, что ты заработал сам.
Кловер шагнула к нему.
— Айзек, мы можем уехать.
Он повернулся к ней.
— У тебя есть деньги?
Она замерла.
Кловер хотела не его. Она хотела фамилию, дом и место под люстрой. Когда поняла, что всё исчезает, её лицо стало пустым.
Венди сорвала с шеи бриллиантовое украшение и бросила на стол.
— Это всё принадлежит семье.
Мэри покачала головой.
— Нет. Это куплено на деньги Елены.
Венди посмотрела на украшение, будто оно вдруг стало горячим, и отступила.
Артур не сопротивлялся, когда Джулиан положил перед ним соглашение. Но перед подписью он остановился.
— Флора, я действительно думал, что защищаю её.
Я посмотрела на мать. Елена уже закрыла глаза, а её пальцы всё ещё держали мой рукав.
— Человек, который защищает больного, не привязывает его дочь к балке.
Артур поставил подпись.
После него расписался Айзек.
На этом всё не закончилось. Кловер попыталась забрать из кабинета флешку с бухгалтерскими файлами, но Калеб нашёл её в подкладке сумочки. Мэри передала нотариусу оригиналы. Маркус вернул фонду счета, которые Вэнсы считали потерянными. Итан дал показания о верёвке, хлысте и приказах Айзека.
Я не присутствовала при том, как Джулиан оформлял документы для развода. Мне не нужно было смотреть, как Вэнсы теряют дом. Их наказанием стало не чужое решение, а необходимость жить без денег, которые они считали своими.
Перед рассветом врачи увезли Елену в клинику. Ной хотел поехать со мной, но я попросила его остаться с братьями и проследить, чтобы ни один документ снова не исчез.
В машине я держала мамину руку. Серебряный гребень лежал у неё на подушке, и трещина, заклеенная моим детским лаком, блестела под светом приборов.
Елена снова попыталась заговорить.
— Фло…ра.
— Я слышу тебя.
Её губы дрогнули.
— Не… бойся.
Я прижалась лбом к её пальцам.
— Больше нет.
На стоянке клиники Маркус передал мне папку с первым распоряжением фонда. Внизу, под подписью моего отца, стояла короткая фраза: «Средства принадлежат тому, кто сумеет выбрать человека, а не власть».
Я перечитала её и поняла, почему не отдала всё на разрушение Вэнсов. Их имена больше не определяли мою жизнь. Но моя мать была жива. И ей нужна была не месть, а лечение.
Через несколько часов Елену перевели в операционную. Я сидела возле двери вместе с Мэри, Итаном и пятью братьями. Никто не говорил о семье Вэнсов.
Говорили только о том, какой врач лучше, какие бумаги нужно подписать и как вернуть матери голос.
Когда хирург вышел, он держал в руке мамин серебряный гребень.
— Она попросила передать вам это, — сказал он. — И ещё сказала одну фразу.
— Какую?
Он улыбнулся.
— «Пусть Флора сама решит, кому открывать дверь в свою жизнь».
Я сжала гребень в ладони, чувствуя под пальцем знакомую трещину.
За стеклом мать медленно подняла руку, и я ответила ей тем же жестом.
А на праздничном торте в пустом зале всё ещё оставалось моё имя — только теперь рядом с ним не было фамилии Вэнсов.
Пропустили начало?
