ЧАСТЬ 4
— Что значит «не единственным»? — спросила я.
Александр держал телефон так крепко, что побелели костяшки пальцев.
Я всё ещё сидела на стуле. Верёвка впивалась в кожу, а под ногами хрустело разбитое стекло от старого светильника.
— Прочитай вслух, — сказала я.
Он посмотрел на меня.
— Врач просит немедленно связаться с ним. Он пишет, что во время обследования обнаружил у тебя осложнение и хотел направить тебя в стационар.
София тихо выдохнула.
— Какое осложнение?
— Не тебе решать, — ответила я.
Марко вошёл следом за людьми, которых привёл Генри. Итан лежал на полу, прижимая руку к груди. Его пистолет был под ногой одного из мужчин.
— Викторию нужно отвезти к врачу, — сказал Марко.
— Сначала развяжите её, — приказал Александр.
Он сам хотел перерезать стяжки, но я отдёрнула руки.
— Пусть это сделает Марко.
Александр опустил нож.
Это был маленький жест. Но он понял его.
Марко разрезал пластик. Кровь снова пошла по моим запястьям, и я прижала ладонь к животу.
— Я могу идти, — сказала я.
— Ты едешь в клинику, — ответил Александр.
— Не с тобой.
— Я знаю.
София вдруг рассмеялась. Смех был сухим и почти безумным.
— Ты всё ещё будешь её слушаться? После того как она три года отнимала тебя у меня?
Александр повернулся к ней.
— Ты сама отдала мне её жизнь, когда велела Итану похитить её.
— Я не велела бить её!
— Но ты сообщила ему, где она будет.
— Я хотела, чтобы она испугалась и уехала!
— Ты сказала ему о беременности.
София замолчала.
Итан поднял голову с пола.
— Она сказала, что ребёнок даст тебе повод простить Викторию, если та останется. Поэтому мы должны были сделать так, чтобы Виктория не добралась до тебя.
София резко обернулась.
— Ты обещал, что никто не пострадает!
— А ты обещала заплатить вдвое больше, если он не узнает о доме.
Вот чего она хотела на самом деле. Не любви.
Она хотела, чтобы Александр продолжал считать её несчастной, нуждающейся и единственной женщиной, которую он обязан спасать.
А ещё она хотела получить деньги от продажи дома, когда он окончательно разорвёт со мной брак.
Марко передал Александру конверт.
— Это нашёл Генри в кабинете. За двойной панелью.
Внутри лежали копии моих маршрутов, расписание охраны и распечатка письма Софии Итану. В письме было всего несколько строк: «Пусть она сама уедет. Если испугается, Александр снова будет моим».
Я узнала её почерк по наклону букв.
Александр прочитал всё до конца, потом передал бумаги Марко.
— Сохрани это.
София шагнула к нему.
— Александр, посмотри на меня. Я была рядом до неё. Я пережила долги, отца, одиночество. Ты обещал, что никогда меня не бросишь.
— Я обещал, что не позволю тебе оказаться на улице.
— Ты обещал больше!
— Я ошибся.
— Она тоже использовала тебя! Беременность, развод, этот спектакль с кольцом…
Я поднялась, держась за край стола.
— Я собиралась сказать ему о ребёнке в тот вечер. Я не прятала беременность, чтобы наказать его. Я прятала её, потому что хотела услышать от мужа хоть одну мысль, которая не была бы связана с Софией.
Александр прикрыл глаза.
Я продолжила:
— Я боялась, что ты увидишь во мне только обязанность. Что останешься из-за ребёнка, а не из-за меня.
— Виктория, я люблю тебя.
— Ты любил удобную версию меня. Ту, которая ждала, прощала и платила за чужое молчание.
Он шагнул ближе, но остановился на расстоянии.
— Скажи, что мне сделать.
— Ничего сегодня. Сегодня ты подпишешь то, что уже подготовил мой адвокат.
София побледнела.
— Ты действительно разводишься с ним?
Я посмотрела на неё.
— Нет. Я развожусь с человеком, которым он позволял себе быть рядом с тобой.
На мгновение в комнате стало так тихо, что я услышала потрескивание старой трубы под потолком.
Александр достал из кармана моё кольцо. Оно лежало у него в ладони, испачканное пылью.
— Я взял его со столика, — сказал он. — Не знаю зачем.
— Положи на стол.
Он положил кольцо рядом с папкой о доме.
Не бросил.
Не спрятал.
Просто отпустил.
За окном остановилась машина скорой помощи. Врачи вошли через несколько минут, осмотрели меня и настояли на поездке в клинику. Александр хотел сесть рядом, но я назвала имя Марко.
— Он будет сопровождать меня.
Александр кивнул.
В коридоре София попыталась пройти следом. Её остановили у лестницы. Она больше не выглядела хозяйкой этого дома. На ней было моё пальто, но теперь оно висело на плечах чужой, уставшей женщины.
— Александр, — позвала она.
Он обернулся.
— Дом продадут, — сказал он. — Деньги пойдут на возмещение расходов Виктории и на лечение тех, кому ты задолжала.
— Ты не можешь отнять у меня дом.
— Я его не отнимаю. Я перестаю оплачивать твою ложь.
— А если я скажу, что люблю тебя?
Александр долго смотрел на неё.
— Тогда начни с того, чтобы больше никому не причинять вреда.
Он ушёл, не дожидаясь ответа.
В клинике врач подтвердил: ребёнок жив, но мне нужен покой и наблюдение. Слово «покой» прозвучало почти насмешкой после этой ночи.
Александр приехал под утро. Не вошёл в палату. Оставил на стойке у медсестры папку и короткую записку для меня.
Я открыла её позже.
Там были документы: отмена всех доверенностей Софии, передача дома в продажу, отдельный счёт на моё имя и заявление о том, что расходы на моё лечение не имеют отношения к браку.
Внизу стояла одна строка: «Я не прошу тебя вернуться. Я хочу хотя бы один раз сделать выбор, который не причинит тебе вреда».
Я не позвонила ему.
Но и не выбросила бумаги.
Через два дня я сама пришла в его кабинет. На столе лежала папка с разводом, а рядом — медицинский снимок, который я так и не успела показать ему в тот вечер.
Александр поднялся.
— Я подпишу всё, что ты решишь.
— Я знаю.
— И если ты оставишь ребёнка под своей фамилией, я не стану спорить.
Я положила снимок на стол.
— Ребёнок будет носить мою фамилию, пока не сможет сам решить, кем хочет быть.
Он кивнул.
— А я?
— Ты будешь его отцом только тогда, когда научишься быть им. Не владельцем. Не спасателем. Отцом.
Виктория Беннетт — так я подписала первые страницы документов.
Фамилия Моретти осталась в свидетельстве о браке, но больше не определяла мою жизнь.
Когда я вышла из кабинета, Марко передал мне маленький конверт.
— Это нашли в машине похитителей, — сказал он.
Внутри лежал мой медицинский лист, помятый и испачканный. На обороте Итан написал сумму выкупа. Я перевернула бумагу и увидела свою старую пометку: «Сказать Александру: у нас будет ребёнок».
Я зачеркнула эту фразу.
А ниже написала другую.
«Сказать ребёнку: его мать не позволила чужой лжи решить, кем он станет».
В кабинете за моей спиной Александр впервые плакал не о Софии и не о потерянных деньгах, а о подписи под разводом, которую сам поставил дрожащей рукой.
А я унесла с собой не кольцо, не фамилию и не его обещания — только снимок, на котором крошечное сердце продолжало биться, несмотря на всю ложь вокруг.
Пропустили начало?
