ЧАСТЬ 4
— Не ведите их в участок, — сказал Михаил. — Они уже знают, что запись существует.
Сергей включил громкую связь.
— Кто знает?
— Люди, которые помогали Андрею. В больнице есть человек, готовый отключить камеры и вывезти Наталью под видом перевода в другую клинику.
Капитан Орлова резко обернулась к медсестре у двери.
— Закройте пост. Никого не впускать без моего разрешения.
Андрей дёрнул руками в наручниках.
— Это безумие! Я не знаю этого человека!
— Зато я знаю ваш голос, — ответила я.
Его адвокат, до этого уверенно державший кожаный портфель, быстро отошёл от клиента.
— Андрей Сергеевич, я не буду присутствовать при дальнейших разговорах без отдельного поручения. И советую вам прекратить попытки связаться с женой.
— Ты не можешь меня бросить!
— Могу. И уже бросил.
Андрея вывели через служебный коридор. Алина попыталась покинуть больницу через запасной выход, но её задержали у парковки. На ней было то самое светлое пальто, которое она накинула в день нападения. На рукаве остался тонкий след от красной помады.
Она кричала, что я всё придумала.
Потом увидела капитана Орлову и замолчала.
Следователь приехал через двадцать минут. Он просмотрел копию записи, протокол осмотра квартиры и первые результаты экспертизы. На рукоятке ножа нашли отпечатки Андрея, а на внутренней стороне дверной ручки — следы Алины.
Но главным доказательством оставался голос.
Андрея посадили в комнату для допросов. Я узнала об этом позже, когда Сергей передал мне запись с камеры наблюдения.
Сначала Андрей сидел прямо, сцепив руки на столе.
— Я ничего не помню, — повторял он.
Следователь включил запись со смарт-часов.
Из динамика прозвучал его собственный голос:
— Я сделал это, Алина. Как ты и просила. Теперь мы свободны.
Андрей дёрнулся.
— Это смонтировано.
— Тогда послушайте дальше.
Из записи донёсся голос Алины, её спокойное объяснение про детей, деньги и приют. Потом прозвучала его фраза:
— Я люблю тебя, Алина. Ради тебя я сделаю что угодно.
Андрей слушал, опустив голову.
Он слышал не обвинение следователя. Он слышал себя.
Когда запись закончилась, в комнате несколько секунд никто не говорил.
— Я был не в себе, — прошептал он.
— Вы дважды ударили жену ножом, — ответил следователь. — Затем обсуждали, как скрыть это и что сделать с нерождёнными детьми.
— Я не хотел убивать её.
— Но хотели, чтобы она молчала.
Андрей впервые посмотрел на экран.
На нём была фотография наших свадебных колец. Её нашли в его телефоне рядом с перепиской Алины. Он удалил сообщения, но не знал, что резервная копия сохранилась на рабочем сервере.
Михаил Кравцов передал следствию всё.
Через неделю мне сделали повторное обследование. Дети держались. Врач сказала, что риск остаётся высоким, но оба сердцебиения ровные.
Я плакала, глядя на монитор.
Не от радости.
От того, что они всё-таки были со мной.
Андрей пытался вернуть контроль. Он звонил моей матери, отправлял письма через адвоката, просил дать ему хотя бы пять минут.
— Он говорит, что раскаивается, — сказала мама однажды вечером.
Мы сидели в маленькой кухне больницы. За окном шёл мокрый снег, а на подоконнике стоял пластиковый стакан с остывшим чаем.
— Раскаяние не просит доступа к человеку, которого чуть не убили, — ответила я.
— Он всё-таки отец детей.
— Отец — это не запись в свидетельстве. Это тот, кто защищает слабого, а не тот, кто превращает его в препятствие.
Мама замолчала и больше не пыталась меня убеждать.
Из квартиры я забрала только необходимые вещи. На ковре всё ещё оставалось тёмное пятно, которое невозможно было вывести. В спальне лежал мой чемодан, собранный задолго до нападения: я собиралась уехать к морю на неделю и сообщить Андрею о беременности.
На тумбочке стояла наша фотография. Мы улыбались на фоне старого маяка. Я сняла её с рамки, но не забрала.
Пусть остаётся тому, кто так хотел начать новую жизнь.
Андрей и Алина предстали перед судом спустя четыре месяца. Я не присутствовала на каждом заседании. Мне не нужно было смотреть, как они пытаются разделить вину, словно она была общей сумкой, которую можно передавать друг другу.
Суд признал запись достоверной. Экспертиза подтвердила, что файл не изменяли, а часы действительно находились на моём запястье в момент нападения. Переписка Алины доказала подготовку ложного обвинения. Финансовые документы показали, что Андрей рассчитывал на страховку и наследство.
Он получил длительный срок.
Алина тоже.
Я не почувствовала торжества.
Только усталость.
Через шесть месяцев родились мои дети — девочка Вера и мальчик Матвей. Они появились на свет раньше срока и провели первые недели в специальных кроватках под прозрачными колпаками.
Я каждый день приходила к ним и прикладывала ладонь к тёплому пластику.
— Я здесь, — говорила я. — Больше никто вас не бросит.
Вера сжимала палец, а Матвей морщил нос, когда рядом начинал пищать аппарат. Я запоминала каждую мелочь: пушок на голове дочери, ямочку возле подбородка сына, тихое посапывание по утрам.
Через два месяца мы переехали в небольшой город у реки. Я сняла квартиру на третьем этаже, устроилась редактором в местное издательство и впервые за много лет стала покупать продукты не по его списку, а по своему желанию.
На кухне появились жёлтые занавески. В прихожей — два маленьких крючка для детских курток. По воскресеньям мы гуляли у набережной, и Матвей смеялся, когда голуби поднимались с плитки.
Вера однажды нарисовала дом с тремя окнами.
— А где ты? — спросила я.
Она ткнула пальцем в маленькую фигуру возле двери.
— Здесь. Ты открываешь.
Я прижала рисунок к груди.
— Да, милая. Я открываю.
В тот вечер пришло письмо от Андрея. Он писал, что изменился, что любит детей, что однажды они должны узнать правду о нём.
В конце стояла просьба: «Дай мне шанс поговорить с тобой наедине».
Я долго смотрела на эти строки. Потом написала ответ.
«Разговор возможен только через адвокатов и только о детях. В мою жизнь ты больше не войдёшь».
Я нажала отправить и не стала ждать ответа.
Смарт-часы лежали в ящике письменного стола. Их починили, но царапину-полумесяц на стекле оставили. Мне сказали, что её можно отполировать.
Я отказалась.
В первый снег мы с детьми вышли во двор. Вера тянулась ладонями к белым хлопьям, Матвей сидел в коляске и недовольно сопел под вязаной шапкой.
Я включила на часах тихий сигнал напоминания о прогулке. На экране загорелась маленькая красная точка — не запись, всего лишь уведомление о низкой температуре.
Я посмотрела на неё и впервые не почувствовала страха.
Когда-то эта точка помогла мне сохранить правду.
Теперь я хранила её не ради прошлого, а ради жизни, которую сама выбрала.
Я взяла детей за руки и повела их к реке.
Царапина-полу месяц блеснула на моём запястье.
А прошлое осталось за дверью.
Пропустили начало?
