ЧАСТЬ 4
Я смотрела на телефон и не могла отвести взгляд. Что могла скрывать мать даже после смерти?
— Кто вы? — спросила я.
— Павел Орлов. Я отвечал за внутреннюю безопасность компании. Ваша мать оставила мне инструкции на случай, если Грант подаст на развод, пока вы не сможете защитить себя.
Грант шагнул к тумбочке.
— Павел, прекрати этот спектакль.
— Я слишком долго молчал, господин Холлоуэй.
— Я платил тебе жалованье.
— Поэтому и знаю, что вы пытались скрыть.
Грант потянулся к телефону, но Николай преградил ему путь.
— Что в хранилище? — спросила я.
— Подлинник соглашения, которое подписали ваша мать и Грант. Там есть условие, о котором он предпочёл забыть: управляя компанией, он обязался защищать вас и ваших детей. Есть и подпись вашей матери. Если обнародовать документ без объяснений, все решат, что она знала, кому доверяет компанию, и годами скрывала это от вас.
Я сжала край одеяла.
— Где подлинник сейчас?
— Ключ передала женщина, работавшая в архиве. Мы нашли её, и она согласилась приехать.
Грант сухо рассмеялся.
— Никакого соглашения вы не увидите.
— Тогда зачем вы три года держали охрану у хранилища? — спросил Павел.
Грант опустил руку. Виктория смотрела на него так, будто впервые видела.
— Ты говорил, что всё заработал сам. Даже дом купил на деньги её семьи?
— Я дал тебе всё.
— Ты дал мне обещания. А платил чужими деньгами.
Доктор Соколова подняла ладонь.
— Елене нужен покой. Разговор окончен.
— Пожалуйста, — прошептала я. — Пусть он услышит остальное.
Грант подошёл к кровати.
— Думаешь, победила? Дети вырастут и узнают, что их отец пытался уйти.
— Узнают. Я не стану скрывать от них документы.
— Ты настроишь их против меня.
— Они сами решат, что о тебе думать.
Он наклонился ближе.
— Без меня компания развалится.
— Тогда докажи, что умеешь ей служить, а не распоряжаться ею как своей.
В палату вошла женщина лет шестидесяти в тёмном пальто. Она держала жестяной футляр с вмятиной на крышке.
— Нина Лебедева, — произнёс Николай.
Я узнала бывшую архивистку моей матери.
Нина поставила футляр на стол.
— Простите меня, Елена. Я отдала Гранту ключ. Он сказал, что ваша мать велела ему забрать бумаги.
— Почему вы пришли теперь?
— Вчера он сказал: если вы не переживёте операцию, архив можно уничтожить. Сначала предложил деньги. Потом напомнил, что знает адрес моей внучки.
Марина резко вдохнула. Грант отступил к стене.
— Это ложь.
Нина открыла футляр. Внутри лежали ключ, нотариальная копия соглашения и письмо матери. Николай поднёс его ко мне.
Мать писала, что, если письмо попало мне в руки, человек рядом со мной выбрал выгоду. Она просила не мстить ему — забрать своё имя и оставить ему последствия его выбора.
У меня перехватило дыхание. Она знала, что Грант может предать меня. И всё же оставила мне возможность самой увидеть правду.
Он опустился на стул.
— Елена, я боялся.
— Чего?
— Что ты заберёшь компанию. Что дети будут ближе к тебе. Что поймёшь: я стал богатым лишь потому, что оказался рядом.
Виктория горько усмехнулась.
— Поэтому ты решил уйти, пока она не проснулась?
Грант промолчал. Я не услышала в этом раскаяния — только страх перед последствиями.
В тот же день совет директоров собрался в конференц-зале больницы. Николай зачитал соглашение. Павел подтвердил сведения о переводах, Нина подписала заявление о попытке уничтожить архив. Гранту предложили остаться рядовым консультантом — без права голоса и доступа к счетам.
— Я не буду работать на неё, — ответил он.
Вечером, когда мне впервые разрешили сесть, Марина рассказала, что он ушёл. Виктория забрала вещи из дома и передала ключи управляющему фондом. С Грантом она тоже рассталась.
— Сказала, что не может любить мужчину, который каждый разговор начинает с цены, — добавила Марина.
Я закрыла глаза. Из соседнего отделения донёсся плач: сначала одного сына, потом второго. Через несколько секунд к ним присоединился третий.
Марина принесла мне первого мальчика. Крошечный и сердитый, он крепко ухватил мой палец.
— Как назовём? — спросила она.
Я посмотрела на Николая, на письмо матери и футляр с ключом.
— Михаил. В память о человеке, который научил меня не бояться закрытых дверей.
— А остальных?
— Илья и Андрей.
Грант стоял за стеклом коридора. Он видел детей, но доктор не позволила ему войти.
Я не чувствовала торжества. Он хотел свободы от больной жены, ответственности и прошлого, которое считал своим кошельком. Теперь он был свободен — без кабинета, доступа к счетам и власти, которую принимал за свою.
Компания осталась у фонда. Я назначила Павла руководителем безопасности, Нине поручила восстановить архив, а Марине доверила подписывать документы, пока лечилась.
Не потому, что стала сильнее за одну ночь. Я просто перестала принимать чужой страх за собственную слабость.
Через три дня Грант прислал письмо с просьбой увидеть сыновей. Я согласилась при условии, что рядом будут Марина и детский врач.
Он пришёл без дорогих часов. На запястье осталась бледная полоса от ремешка.
У колыбелей он остановился.
— Я не знаю, как быть их отцом.
— Начни с правды.
— Я потерял всё.
— Ты потерял то, что присвоил. Дети тебе ничего не должны.
Он кивнул.
— Я могу это исправить?
— Подпиши отказ от управления фондами и верни деньги, которые вывел.
— А потом?
— Потом дети сами решат, кем ты был для них.
Он подписал бумаги в тот же день. Не из великодушия: понял, что иначе может больше не увидеть сыновей.
Когда он ушёл, Михаил снова сжал мой палец. Шрам после операции тянул кожу, но я не отдёрнула руку.
На тумбочке лежала папка с жёлтой лентой. Рядом с письмом матери в ней хранилась первая страница развода.
Я не уничтожила её. Перевернула лист и написала на обороте имена трёх мальчиков.
А под ними — дату, когда их отец наконец заплатил не деньгами, а правдой.
