ЧАСТЬ 4
Телефон чуть не выпал у меня из руки.
— Где он? — спросила я.
— В лечебном доме Святого Августина, — ответил Гарольд. — В тридцати минутах отсюда.
Маркус поднялся.
— Я поеду с ними.
— Нет, — сказала я.
Он замер.
— Кеша, это мой отец.
— Он восемь лет мог искать меня. Почему позвонил только сегодня?
Гарольд ответил вместо него:
— Потому что до сегодняшнего утра он считал, что ребёнок умер.
Я посмотрела на Патрицию.
Она сидела, вцепившись в край скатерти. На белой ткани расползалось пятно от опрокинутого бокала.
— Ты сказала ему, что я потеряла ребёнка? — спросила я.
Патриция не подняла глаз.
— Он был после инсульта. Я не хотела его волновать.
— Нет. Ты не хотела, чтобы он узнал о наследниках.
Маркус подошёл к матери.
— Ты забрала у меня восемь лет.
— Я сохранила компанию.
— Компания была важнее моих детей?
— Ты не был готов стать отцом!
— Поэтому ты решила стать матерью вместо меня?
Его голос сорвался, но он не повысил его. Именно это звучало страшнее крика.
Виктория стояла у лестницы, сжимая снятое кольцо. На её красном платье блестела крошка разбитого бокала.
— Я уезжаю, — сказала она.
Маркус повернулся к ней.
— Виктория…
— Не надо. Я пришла сюда, чтобы выйти за мужчину, который пережил развод и построил жизнь заново. Оказалось, он просто не захотел посмотреть, что оставил после себя.
— Я не знал.
— Ты не проверил.
Эти слова ударили его сильнее, чем обвинение.
Он опустил взгляд на четверых детей.
Ной стоял рядом с диваном и всё ещё держал в руке маленький деревянный самолёт, который нашёл среди рождественских игрушек. Итан смотрел на Маркуса настороженно. София шепталась с Оливией.
— Мам, мы правда поедем к прадедушке? — спросила София.
— Если вы захотите.
— А он знает, что мы любим шоколадные пироги?
Я улыбнулась.
— Теперь узнает.
Маркус услышал это и прикрыл лицо ладонью.
Мы поехали двумя машинами. Я с детьми — впереди, Гарольд и Маркус — следом. Патриция осталась в доме одна, но через десять минут прислала Гарольду сообщение: «Я хочу поехать с вами».
Он показал его мне.
— Она может ехать, — сказала я. — Но к детям не подойдёт без моего разрешения.
В лечебном доме пахло кипячёным молоком и сосновым моющим средством. На стенах висели бумажные колокольчики, вырезанные пациентами.
Отец Маркуса лежал в комнате на третьем этаже. Его звали Артур Рейнольдс. Он был худым, почти прозрачным, но глаза оставались ясными.
Когда мы вошли, он попытался сесть.
— Это они?
Я остановилась у двери.
— Да.
Он заплакал ещё до того, как дети подошли.
— Четверо… Патриция сказала, что ребёнок не пережил роды.
— Она лгала, — ответил Маркус.
Артур посмотрел на сына.
— А ты поверил.
Маркус не стал оправдываться.
— Да.
— Почему не проверил?
— Потому что был трусом.
Артур протянул руку. Ной подошёл первым и осторожно коснулся его пальцев.
— Вы правда наш прадедушка?
— Если ты разрешишь мне им быть.
Ной подумал.
— Тогда можно я сяду рядом? У меня есть самолёт.
Артур улыбнулся и похлопал по покрывалу.
Остальные дети подошли следом. София принесла ему свою снежинку, Итан спросил, умеет ли он играть в шахматы, а Оливия поправила край одеяла, потому что он съехал на пол.
Я стояла у стены и не могла заставить себя войти в этот круг.
Маркус оказался рядом.
— Ты можешь ненавидеть меня, — сказал он.
— Я не ненавижу тебя.
— Это хуже?
— Нет. Просто я больше не буду подбирать для тебя правильные слова.
Он кивнул.
— Чего ты хочешь от меня?
— Ничего сегодня.
— А завтра?
— Завтра ты спросишь детей, хотят ли они тебя видеть. И примешь любой ответ.
— Я хочу быть их отцом.
— Хотеть недостаточно.
— Тогда скажи, что делать.
Я посмотрела на его руки. На правой всё ещё осталась белая полоска от обручального кольца, которого уже не было. На левой ладони блестел порез от разбитого бокала.
— Начни с правды. Не с подарков, не с обещаний и не с фамилии Рейнольдсов. Расскажи им, почему тебя не было.
Он побледнел.
— Сейчас?
— Когда они спросят.
Ной уже повернулся к нему.
— Папа?
Маркус закрыл глаза на секунду.
— Да, Ной?
— Почему ты не приходил на наши дни рождения?
В комнате стало тесно от ожидания.
Маркус опустился перед ним на колени. Его голос дрожал.
— Потому что я думал, что тебя нет. Мне сказали, что я потерял ребёнка. Но я должен был проверить. Я должен был искать. Я этого не сделал.
Ной нахмурился.
— Ты теперь будешь приходить?
Маркус посмотрел на меня, но я не подсказала ему ответ.
— Если ты разрешишь. Даже если ты скажешь, что пока не хочешь.
Ной долго изучал его лицо.
— Тогда приходи в субботу. Но без этой женщины.
Маркус кивнул.
— Без неё.
У двери Патриция тихо всхлипнула.
Я обернулась.
— Вы слышали.
— Кеша, я не хотела разрушить их жизнь.
— Вы разрушили мою.
— Я могу всё исправить.
— Нет. Вы можете перестать мешать.
Гарольд подошёл к ней с папкой.
— После подписания новых документов контроль над фондом перейдёт к детям через независимого попечителя. Вы больше не будете распоряжаться акциями.
Патриция посмотрела на Маркуса.
— Ты позволишь им забрать компанию?
— Они ничего не забирают. Это ты отняла у них то, что им принадлежало.
— Ты мой сын.
— А они мои дети.
Впервые я увидела, как Патриция поняла: дело не в компании. Она теряла власть над сыном, над внуками, над каждой ложью, которую годами называла заботой.
Она подошла ко мне.
— Что мне сказать им?
— Правду.
— Они никогда меня не простят.
— Возможно.
— А ты?
Я посмотрела на четырёх детей, собравшихся вокруг Артура. Ной показывал прадедушке деревянный самолёт, Итан уже требовал шахматную доску, София раскладывала на тумбочке конфеты, а Оливия считала пальцы старика, чтобы убедиться, что все на месте.
— Я не обязана вас прощать сегодня.
Патриция кивнула, будто впервые услышала от меня не просьбу, а границу.
Маркус достал из кармана коробочку с кольцом, поднял её и положил на подоконник.
— Что ты делаешь? — спросил я.
— Возвращаю вещь туда, где ей место.
— Виктория не возьмёт её.
— Я знаю.
Он открыл коробочку. Бриллиант поймал свет бумажного колокольчика и на мгновение вспыхнул.
Артур позвал меня.
— Кеша, подойдите. Я хочу сказать вам кое-что без свидетелей.
Я подошла к кровати.
— Я должен был найти вас, — прошептал он. — Если бы знал, приехал бы сам.
— Теперь вы знаете.
— Позвольте мне хотя бы попробовать стать им прадедом.
Я взяла его сухую ладонь.
— Попробуйте.
В этот момент Ной протянул Маркусу деревянный самолёт.
— Держи. Но верни в субботу.
Маркус принял игрушку обеими руками, словно ему доверили не кусок дерева, а целую жизнь.
— Верну.
— И не опоздай.
— Не опоздаю.
Я посмотрела на часы. До полуночи оставалось меньше часа, но никто уже не вспоминал о праздничном ужине, невесте и кольце.
На тумбочке рядом с больничной чашкой лежала моя карточка с четырьмя именами. Оливия заметила её и спросила:
— Мам, а почему там нет папы?
Я посмотрела на Маркуса.
Он стоял у кровати Артура, сжимая детский самолёт и слушая, как Ной объясняет ему правила субботнего визита.
— Потому что эту карточку я написала до того, как он пришёл, — ответила я.
Оливия задумалась.
— А можно дописать?
Я взяла ручку.
Маркус поднял голову.
— Только если он заслужит, — сказала я.
Оливия кивнула и протянула ему ручку.
— Тогда начинай с субботы.
Он взял её, а рядом Ной крепче сжал деревянный самолёт.
— Не опоздай, папа.
