ЧАСТЬ 4
…Я не успела спросить, кто именно, потому что связь оборвалась.
Над палубой снова завыл ветер.
Маркус помог мне спуститься из кабины. Колени дрожали, но я шла сама. Возле штурмовика стояли медики, механики и несколько матросов, которые смотрели на меня так, будто только что увидели невозможное.
Капитан Коул остался у борта.
— Капитан, вы должны пройти в командный центр, — сказал Маркус.
— Я командир этого корабля.
— Сегодня это не спасает вас от объяснений.
Коул бросил на него тяжёлый взгляд.
— Вы забываетесь.
— Нет. Я наконец-то вспомнил, кому присягал.
Я остановилась.
Эта фраза ударила сильнее, чем посадка.
В командном центре пахло горячим металлом, мокрой резиной и кофе, который кто-то забыл на пульте. На главном экране показывали схему авианосца. Красные отметки обозначали повреждённые тормозные линии, а рядом мигала надпись о благополучном восстановлении борта.
Адмирал Чо появился на связи через несколько минут. Его лицо было усталым, но голос оставался твёрдым.
— Сара, вы понимаете, что сделали?
— Посадила самолёт.
— Вы спасли не только себя. Если бы ваш борт упал рядом с кормовой группой, загорелись бы топливные контейнеры. На палубе работали тридцать два человека.
Я посмотрела на Коула.
Он стоял у дальней стены, мокрый до нитки.
— Почему вы сказали, что проект отменён? — спросил адмирал.
Коул ответил не сразу.
— Потому что испытание было слишком опасным.
— Нет, — сказала я. — Потому что после первого моделирования вы поняли: самолёт действительно может садиться на палубу. И тогда ваше решение отказаться от проекта стало бы очевидной ошибкой.
Коул резко повернулся ко мне.
— Вы ничего не знаете о командовании.
— Зато знаю о страхе. Вы смеялись в эфире не потому, что считали посадку невозможной. Вы боялись, что я сяду и все увидят: вы солгали.
В комнате стало тесно от молчания.
Адмирал Чо взглянул на Маркуса.
— Подтвердите.
— Подтверждаю, — сказал тот. — Я видел, как капитан приказал заменить страницы журнала. Оригинал хранится в техническом архиве.
— Почему вы молчали год? — спросила я.
Маркус опустил взгляд.
— Потому что у меня дочь проходила лечение в госпитале флота. Коул обещал перевести меня на берег и лишить медицинской страховки. Я испугался.
Это признание изменило всё. Передо мной стоял не героический свидетель, а обычный человек, которого загнали в угол.
— А сегодня? — спросила я.
— Сегодня вы вернулись на палубу, хотя могли катапультироваться. Я больше не смог прятаться за чужим приказом.
Коул шагнул к столу.
— Прекратите этот спектакль. Маркус нарушил правила доступа, а Дженкинс самовольно использовала экспериментальное оборудование. Это не доказательство моей вины.
Адмирал Чо ответил спокойно:
— Доказательство уже прибыло.
Дверь командного центра открылась.
Вошла женщина в мокром лётном комбинезоне. Она держала под мышкой металлический контейнер и шла с трудом, прихрамывая на левую ногу.
Я узнала её сразу.
Инженер Лидия Пак погибла год назад, когда, по официальной версии, отказала система подъёма экспериментального крюка. Я видела её имя в отчёте о закрытии проекта.
Она остановилась напротив Коула.
— Здравствуйте, капитан.
Он отступил на шаг.
— Это невозможно.
— Я тоже так думала, когда проснулась в рыбацкой лодке.
Лидия поставила контейнер на стол и открыла его. Внутри лежали оригинальные чертежи, флеш-накопитель и бумажный журнал с обгоревшими краями.
— После аварии меня нашли рыбаки. Я потеряла память на несколько недель. Когда вернулась на базу, выяснила, что меня объявили погибшей, а проект закрыли моим именем.
Коул смотрел на неё так, будто перед ним стоял призрак.
— Вы не имели права скрываться.
— Я не скрывалась. Я пыталась понять, кто оставил меня умирать.
Лидия раскрыла журнал.
— В день аварии вы приказали отключить резервный подъёмник. Вы хотели доказать, что конструкция ненадёжна. Но расчёт оказался неверным. Когда я попыталась остановить испытание, вы заблокировали связь с вышкой.
Коул побледнел.
— Это ложь.
Лидия повернулась к адмиралу.
— У меня есть оригиналы распоряжений, номера переводов и имена людей, которым он платил за изменение отчётов. Я передала всё командованию ещё до вылета.
Вот чего он хотел на самом деле.
Не просто закрыть проект.
Он хотел получить контракт на новую систему посадки и продать флоту собственную разработку, объявив нашу безопасной технологией провалом. Моё имя мешало ему, потому что я была автором расчётов, а Лидия — человеком, который мог доказать подделку.
Коул смотрел на нас троих.
— Я пытался защитить флот, — произнёс он.
— Нет, — ответила Лидия. — Вы защищали карьеру.
Адмирал Чо снял с планшета приказ и положил его перед Коулом.
— С этой минуты вы отстранены от командования. Все документы переданы комиссии по военным расследованиям. До окончания проверки вы останетесь на борту под наблюдением.
Коул не взял приказ.
Он смотрел на меня.
— Вы понимаете, что после этого проект всё равно могут закрыть? Из-за риска. Из-за ошибки. Из-за того, что ваш самолёт едва не разорвало на палубе.
— Понимаю.
— Тогда зачем вы всё это делаете?
Я вспомнила четырёх моряков в воде. Вспомнила гидравлическую лампу, мокрую палубу, разорванную линию и ладони, которые не хотели отпускать штурвал.
— Чтобы решение принимали по фактам, а не по страху одного человека.
Коул отвёл взгляд.
Лидия тихо добавила:
— И чтобы в следующий раз пилот, который просит разрешения на невозможное, не услышал смех вместо ответа.
Через час меня снова вывели на палубу. Тайфун уходил на восток, оставляя после себя рваные облака. Механики стояли возле моего штурмовика и осторожно снимали повреждённый крюк, будто это была не деталь, а доказательство чьей-то жизни.
Маркус подошёл ко мне с латунной пластинкой, которую я потеряла возле панели во время посадки.
— Нашли под креслом.
Я взяла её.
— Спасибо.
— Нет, капитан. Это вам спасибо.
На краю палубы Лидия разговаривала с адмиралом. Ей предложили восстановить звание и возглавить техническую группу. Маркусу назначили перевод в госпитальную службу, где его дочь продолжала лечение. Он больше не должен был выбирать между правдой и её страховкой.
Сам проект не объявили победным.
Его отправили на повторную проверку, потому что один удачный аварийный заход ещё не делал систему безопасной. Но теперь испытания должны были проходить открыто, с независимыми расчётами и настоящими подписями.
Я не получила медаль.
И не хотела.
Когда адмирал спросил, кого назначить пилотом следующего испытательного борта, я назвала не себя.
— Лейтенанта Мэй Хадсон, — сказала я. — Она три года просила допустить её к программе. И посадит самолёт лучше меня.
Адмирал улыбнулся.
— А вы?
Я посмотрела на мой изуродованный штурмовик. На его носу темнели следы солёной воды, а возле панели снова блестела латунная пластинка.
— Я буду рядом и заставлю вас слушать её с первого запроса.
Вечером на палубе начался новый вылет. Самолёты один за другим уходили в темнеющее небо, а над диспетчерской висела тишина, совсем не похожая на прежнюю.
Когда Мэй запросила разрешение на тренировочный заход, никто не засмеялся.
Командир палубы нажал кнопку связи.
— Борт семь-два, вас слышат. Заход разрешён.
Я стояла рядом с ним и держала в ладони латунную пластинку.
Из наушников донёсся спокойный голос Мэй:
— Если палуба начнёт двигаться, я всё равно сяду.
Маркус посмотрел на меня.
— Похоже, у неё уже есть характер.
Я улыбнулась и ответила в микрофон:
— Тогда покажи им, зачем самолётам нужны крылья.
Пропустили начало?
