ЧАСТЬ 4
Сирена не прекращалась.
В коридоре вспыхнул красный свет, а медсестра прижала ладонь к документу, будто боялась, что он выпадет из моих рук.
— Что значит «просила спасти её»? — спросил я.
— Марина пришла к вашему отцу за неделю до развода, — сказала медсестра. — Она знала, что беременность может закончиться осложнениями. Попросила его заранее оформить согласие на донорство крови.
— Но он был в больнице только сегодня.
— Анализы сдавали заранее. У него редкая группа, совместимая с её кровью. Он согласился.
— И почему никто не сказал мне?
Медсестра посмотрела на дверь операционной.
— Потому что Марина запретила.
— Она могла умереть!
— Именно поэтому она и запретила. Она не хотела, чтобы вы считали её беременность ловушкой, а болезнь — цепью на вашей шее.
Мне стало трудно дышать.
Внизу, в палате интенсивной терапии, отец уже проснулся. Я вбежал туда, не постучав.
Он лежал под тонким одеялом, с трубкой возле носа. Правая рука почти не двигалась, но левая сжала край простыни, когда он увидел меня.
— Ты знал, — сказал я.
Отец отвёл взгляд.
— Знал.
— Ты знал, что Марина беременна?
Он кивнул.
— Сколько?
— С самого начала.
Я подошёл к кровати.
— Она приходила к тебе?
— Приходила. Просила… не говорить.
— И ты молчал, пока она рисковала жизнью?
Отец попытался подняться. Я придержал его за плечо.
— Не кричи, — выдохнул он. — Она сказала… ты не должен оставаться из долга.
— А ты согласился?
— Я видел… как ты на неё смотришь.
— Как?
Отец закрыл глаза.
— Будто уже простился.
Эти слова заставили меня отойти к стене.
Я действительно простился. Не с Мариной — с раздражением, с неудобными разговорами, с планами, которые перестали исполняться. Я принял усталость за отсутствие любви, а её молчание — за равнодушие.
Телефон в кармане завибрировал.
Незнакомый номер.
— Андрей Сергеевич? — спросил мужской голос. — Я заведующий отделением новорождённых. Ваш сын родился, но ему требуется срочная операция на сердце. Нам нужно ваше согласие как отца.
Я закрыл глаза.
— Я подпишу.
— Есть ещё один нюанс. Ребёнок официально записан только на мать. Для операции нам нужно подтвердить ваше родство. Мы можем взять образец у вас и у ребёнка, но результат будет не раньше завтрашнего утра.
— Операция не может ждать?
— Не может.
— Тогда я сделаю что угодно.
— Есть ускоренный способ. Нужна подпись матери.
Я посмотрел на дверь операционной.
— Она без сознания.
— Поэтому мы и звоним вам. В её документах есть доверенное лицо.
— Кто?
— Вы.
Я не сразу понял.
Марина оставила меня доверенным лицом на случай экстренной операции ребёнка. Даже после развода. Даже после того, как назвала меня чужим.
Я поднялся на третий этаж. В приёмной мне дали бумаги. На первой странице стояло имя ребёнка: Михаил Андреевич Лебедев.
Михаил.
Так звали моего младшего брата, который умер в младенчестве. Марина знала, что я много лет не мог произнести это имя без боли.
Я прижал ладонь ко лбу.
— Почему она назвала его так? — спросил я.
Медсестра ответила:
— Сказала, что вы однажды признались: если у вас будет сын, вы назовёте его Михаилом. Вы, наверное, забыли.
Я не забыл.
Я сказал это Марине на третьем году брака, когда мы ещё верили, что у нас впереди бесконечно много времени.
Я подписал согласие.
Через час мне разрешили увидеть сына через стекло. Он был крошечным, с прозрачной кожей и крошечными пальцами, сжатыми возле груди. На его лице лежала маска, а грудь поднималась в такт аппарату.
Я положил ладонь на стекло.
— Привет, Миша. Я твой папа.
Слова прозвучали хрипло и нелепо, но мальчик не мог их услышать.
Из операционной вышел хирург.
— Переливание началось. Ваш отец согласился.
— Он понимает, что происходит?
— Понимает достаточно. Сказал, что обязан вернуть Марине долг.
— Какой долг?
Хирург посмотрел на меня.
— Она оплатила ему лечение. Но, судя по документам, самое дорогое сделала не это.
— Что именно?
— Она нашла для него программу восстановления после инсульта и настояла, чтобы его не переводили в учреждение, где он уже почти не получал помощи. Благодаря этому он начал снова говорить.
Я спустился к отцу.
Он сидел, опираясь на подушки.
— Ты ей обязан? — спросил я.
— Да.
— Чем?
Отец долго подбирал слова.
— Она сказала… если с ней что-то случится, ты должен узнать всё. Но не от неё.
— Где голубая тетрадь?
Он показал на шкафчик.
Внутри лежала небольшая тетрадь в тканевой обложке. На первой странице почерком Марины было написано: «Андрею. Только если я не смогу сказать сама».
Я открыл её.
Там не было обвинений. Не было просьб вернуть меня. Только даты, записи о давлении, имена врачей, результаты обследований и короткие заметки о ребёнке.
«Сегодня он толкнулся, когда услышал твою старую песню».
«Я купила ему жёлтые носки, потому что Андрей всегда говорил, что мальчику нужен цвет, который видно издалека».
«Я боюсь, что Андрей останется рядом не потому, что любит нас».
На последней заполненной странице стояло:
«Если он придёт, не говори ему, что я ждала. Пусть сам решит, что делать с этой правдой».
Я закрыл тетрадь и прижал её к груди.
— Ты любила её? — спросил отец.
Я не ответил сразу.
Любовь никуда не исчезла. Она просто была завалена усталостью, обидами и словами, которые мы произносили слишком поздно.
Через шесть часов хирург вышел к нам.
— Марина стабильна. Ребёнка готовим к операции.
Я сел прямо на пол в коридоре.
Отец заплакал молча, одной стороной лица. Я впервые за много лет взял его за руку и не отстранился.
Утром Марину перевели в палату. Она открыла глаза, когда я сидел рядом. В её пальцах лежал пластиковый браслет пациента, а на тумбочке стоял бумажный стакан с водой.
— Миша? — прошептала она.
— Жив. Его готовят к операции.
Она закрыла глаза.
— Хорошо.
— Ты чуть не умерла.
— Знаю.
— Почему ты назвала меня доверенным лицом?
— Потому что ты его отец.
— Даже после развода?
— Развод не отменяет кровь.
Я сел ближе.
— А любовь?
Марина отвернулась к стене.
— Не знаю. Ты сам сказал, что её больше нет.
— Я ошибся.
— Это не исправляется одной фразой.
— Я знаю.
Она посмотрела на меня.
— Ты хочешь вернуться?
Я покачал головой.
— Я хочу сначала научиться не убегать. А потом спросить, чего хочешь ты.
Марина долго молчала.
— Я хочу, чтобы Миша жил. Всё остальное потом.
— Тогда начнём с этого.
— Не говори «начнём сначала».
— Не буду. Сначала мы закончим то, что должны: дождёмся его операции.
В этот момент в палату вошла медсестра.
— Марина Сергеевна, можно передать вам сообщение от отделения. Операция ребёнка началась.
Марина протянула руку. Я вложил в неё деревянного кита.
Она сжала его пальцами.
— Ты всё-таки сохранил.
— Это ты сохранила.
— Нет, Андрей. Ты принёс его обратно.
За стеклом хирургического блока загорелась зелёная лампа. Мы сидели рядом, не касаясь друг друга, пока врачи боролись за сердце нашего сына.
Через три часа хирург вынес маленький жёлтый носок и положил его на ладонь Марины.
— Операция завершена. Он справился.
Марина прижала носок к губам и заплакала. Я смотрел на неё, на деревянного кита в её руке и на крошечную вещь, которую она купила для ребёнка ещё до того, как я узнал о его существовании.
Потом Марина тихо сказала:
— Андрей, он проснётся и будет искать голос.
Я наклонился к стеклу, за которым лежал Миша.
И впервые за долгое время произнёс не обещание, а имя:
— Я здесь, сын.
Пропустили начало?
