ЧАСТЬ 4
Я сразу поняла, что речь идёт не о случайном визите.
Антон вскочил.
— Они не имеют права трогать квартиру.
— Именно поэтому вы должны уйти, — сказала заведующая. — Здесь больница, а не место для выяснения отношений.
Галина Сергеевна прижала бежевую сумку к груди. Металлическая застёжка звякнула, и этот звук вдруг вернул меня в утро отъезда: чемоданы, духи в прихожей, её спокойный голос — «Ты бы прибралась, пока нас не будет».
Она не уезжала отдыхать.
Она уезжала за моей жизнью.
— Катя, — Антон подошёл к кровати, — я всё исправлю.
— Ты не смог даже приехать, когда родилась твоя дочь.
— Я боялся.
— Чего? Что я узнаю, что Египта нет?
Он опустил глаза.
— Долгов. Маминых планов. Самого себя.
Это был первый честный ответ за всё время, но он не облегчал ничего.
Заведующая посмотрела на него строго.
— Ребёнок находится под наблюдением врачей. Мать имеет право ограничить посещения. Вы оба выйдите.
— Я бабушка! — резко сказала Галина Сергеевна.
— А я мать, — ответила я.
Голос у меня дрожал, но слова прозвучали твёрдо.
Она замолчала и стиснула сумку так, что побелели костяшки.
У двери Антон обернулся.
— Катя, если они заберут квартиру, нам негде будет жить.
Я посмотрела на него.
— У тебя уже было место жить. Ты просто решил, что оно принадлежит тебе.
Он ушёл вслед за матерью.
Через двадцать минут ко мне пришла женщина из службы защиты детей. Её звали Марина Олеговна. Она говорила спокойно, без обвинений, и записывала всё в блокнот с зелёной обложкой.
— Мы получили сообщение от нотариуса и объяснение вашей соседки, — сказала она. — Также больница зафиксировала ваше состояние в день отъезда. Вам ничего не нужно доказывать прямо сейчас. Но нужно решить, кто может забирать ребёнка из отделения.
— Только я. И моя тётя Ольга, когда приедет.
— Хорошо. А отец?
Я закрыла глаза.
Передо мной возник Антон в тот вечер, когда он кружил меня по комнате с тестом в руке.
«Дочка будет! Вылитая ты!»
Я тогда поверила его радости. Возможно, она была настоящей. Но настоящая радость не исчезает, когда становится трудно.
— Он сможет видеть дочь только в моём присутствии, — сказала я. — Пока я не пойму, на что он способен.
Марина Олеговна кивнула.
— Это разумное решение.
Через час приехала тётя Оля. Она ворвалась в палату в пуховом жилете, с растрёпанными волосами и пакетом апельсинов.
— Катюшка, прости меня! — воскликнула она. — Я узнала только сегодня утром.
— Почему ты должна была приехать завтра?
Тётя остановилась.
— Галина Сергеевна позвонила и сказала, что ты просто капризничаешь из-за беременности. Потом прислала сообщение, что вы уехали всей семьёй.
Я показала ей копии документов.
Оля долго смотрела на поддельную подпись. Потом села, не выпуская пакет из рук.
— Я видела её в день твоих болей, — сказала она. — Она выходила из твоего подъезда. В руках у неё была аптечная коробка.
— Почему ты не сказала раньше?
— Потому что думала, что ошиблась. А потом она позвонила мне и сказала: «Не вмешивайся, Катя сама всё разрушает».
Оля заплакала. Я накрыла её руку своей.
— Ты не виновата.
— Но я могла приехать.
— Теперь ты приехала.
Вечером у входа в отделение появился Антон. Он стоял за стеклом, не решаясь войти. В руках у него был маленький пакет из детского магазина.
Я попросила медсестру привести его в комнату для свиданий.
Он достал из пакета крошечную шапочку цвета топлёного молока. На ней была вышита смешная жёлтая уточка.
— Я купил её ещё до поездки, — сказал он. — Думал, что надену дочке, когда вернёмся.
— Ты не вернулся.
— Я знаю.
— Ты понимаешь, что твоя мать могла навредить мне?
Он побледнел.
— Да.
— И что ты использовал мою квартиру, будто она была твоей?
— Да.
— И что после этого одной красивой шапочки недостаточно?
— Да.
Он не оправдывался. Но я уже научилась отличать раскаяние от страха. Страх у него был. Раскаяние ещё предстояло доказать.
— Завтра ты поедешь к нотариусу и подпишешь отказ от любых претензий на квартиру, — сказала я. — Потом принесёшь список долгов. Полный. Без единой спрятанной строки.
— А если я не смогу выбраться?
— Тогда будешь выбираться сам. Но не за счёт меня и нашей дочери.
Он кивнул.
— Я сделаю.
— И ещё. Ты больше не приводишь сюда мать.
Антон посмотрел на шапочку.
— Она сказала, что спасала меня.
— Нет. Она спасала тот образ сына, которым могла командовать. А ты позволил ей командовать моей жизнью.
Он долго молчал, затем положил шапочку на стол.
— Можно мне увидеть её?
Я не ответила сразу.
За стеклом крошечная грудь моей девочки поднималась под прозрачным куполом. На пальце у неё светился датчик, похожий на маленькую красную бусину.
— На пять минут, — сказала я. — И только при медсестре.
Антон вошёл в отделение. Он вымыл руки, надел халат и остановился возле кювеза. Медсестра подняла прозрачную крышку, и он наклонился к ребёнку.
— Привет, маленькая, — прошептал он. — Я твой папа. Я очень плохо начал.
Девочка пошевелила пальцами.
Антон вздрогнул и отступил.
— Она слышит?
— Возможно, — ответила медсестра.
Он снял с себя часы, положил их рядом с кювезом и посмотрел на меня.
— Это всё, что у меня сейчас есть ценного. Продам их и куплю то, что понадобится.
— Оставь часы.
— Почему?
— Потому что дело не в часах.
Он понял не сразу.
На следующий день мы вместе приехали к нотариусу. Галина Сергеевна уже была там. Её платок съехал набок, а под глазами проступили тёмные тени. Перед ней лежала папка с поддельной доверенностью.
— Катя, я хотела поговорить без него, — сказала она.
— Вы уже много чего сделали без меня.
— Ты не знаешь, что такое страх за ребёнка.
— Знаю. Я провела ночь возле кювеза, считая, как дышит моя дочь.
Она сжала губы.
— Антон бы пропал без меня.
— Он пропадал рядом с вами. Просто вы называли это заботой.
Антон положил перед нотариусом заявление.
— Мама, я отказываюсь от любых требований к квартире. И подписываю признание, что не давал тебе права распоряжаться документами Кати.
Галина Сергеевна вскочила.
— Ты предаёшь меня ради женщины, которую знаешь несколько лет?
— Нет, — тихо ответил он. — Я предал Катю, когда выбрал тебя.
Она ударила ладонью по столу. Рядом дрогнула чернильная ручка.
— Ты думаешь, она простит тебе долги?
— Нет.
— Тогда ты останешься один.
Антон посмотрел на меня, но я не отвела взгляд.
— Возможно, — сказал он. — Но это будет моя жизнь.
Нотариус подписал документы. Галина Сергеевна забрала свою сумку и вышла, не попрощавшись. У подъезда она остановилась возле машины, будто ждала, что сын побежит за ней.
Он не побежал.
Позже выяснилось, что лекарство, после которого мне стало плохо, Галина Сергеевна купила под чужим именем. В больнице сказали, что дозировка могла спровоцировать преждевременные схватки, но доказательств для обвинений оказалось недостаточно. Я не стала превращать свою дочь в причину бесконечной войны. Все документы передали специалистам, а доступ Галины Сергеевны к ребёнку ограничили.
Антон продал машину, закрыл часть долгов и снял маленькую комнату неподалёку от больницы. Он приходил каждый день, но никогда не требовал пустить его к нам. Просто сидел в коридоре и ждал, пока я сама решу.
Через несколько дней дочь впервые взяла его палец. Он смотрел на её ладонь так, будто получил не прощение, а предупреждение.
Я не вернулась к нему.
Но и не запретила ему быть отцом.
Между этими двумя решениями оказалась вся моя новая жизнь: не сказочная и не лёгкая, зато честная.
Когда дочь выписали, тётя Оля принесла из дома ту самую шапочку с жёлтой уточкой. Она оказалась слишком велика, и шапочка сползала малышке на глаза. Антон осторожно поправил её, а потом вдруг рассмеялся — впервые не от радости и не от нервов, а потому что дочка сердито сморщила нос.
— Похожа на тебя, — сказал он.
— Нет, — ответила я. — Она похожа на себя.
И когда маленькая рука снова сомкнулась на его пальце, Антон прошептал ей то, чего не смог сказать мне:
— Я больше не буду прятать тебя за чужими решениями.
Пропустили начало?
