ЧАСТЬ 4
Я перечитала сообщение дважды.
За окном метель уже стихала, но с крыши срывались тяжёлые комья снега. Они падали на подоконник с глухим стуком, будто кто-то терпеливо напоминал о себе.
— Что значит «кому принадлежит долг»? — спросила я.
Андрей застегнул куртку.
— Ничего не значит.
— Тогда почему ты каждую неделю ездил в город?
Он посмотрел на Риту.
Рита прижала Михасика к плечу и отвернулась.
— Отвечай, сын.
— Я ездил не играть.
— Зинаида сказала обратное.
— Она хочет запугать тебя.
Павел Сергеевич поднял папку.
— В любом случае сейчас важнее другое. Если вы подпишете хоть одну бумагу, квартира останется вашей. Если подпишет Андрей без вас, это будет отдельное преступление, но банк всё равно успеет заморозить счета.
— У него есть счета? — спросила Рита.
Андрей резко повернулся.
— Хватит!
Михасик испугался его голоса и заплакал.
Рита села прямо на пол возле раскладушки. Ребёнок цеплялся пальцами за её свитер, а она смотрела на Андрея так, будто видела перед собой чужого человека.
— Ты говорил, что у нас нет денег на аренду, — сказала она. — А сам отдал кому-то всё, что взял?
— Я пытался вернуть долг.
— Ты оставил меня с ребёнком в чужой квартире и сделал вид, что это временно.
Он провёл ладонью по лицу.
— Я не хотел, чтобы вы знали.
— Поэтому поселил нас у мамы?
— Я думал, что за два месяца всё исправлю.
Я услышала знакомые слова и вдруг поняла: восемь месяцев он повторял их не мне одной. Он повторял их себе.
Мы поехали к нотариусу втроём: я, Андрей и Павел Сергеевич. Рита осталась с Михасиком у соседки Валентины Ивановны, которая жила этажом ниже. Перед уходом я впервые за много месяцев взяла свою сумку из-за холодильника и положила её на плечо, не спрашивая разрешения.
У нотариуса было девять утра. На столе стояла чашка с остывшим чаем, а рядом лежал лист с копией моей поддельной подписи.
— Это не ваша подпись, — сказала нотариус.
— Нет.
— А вот доверенность на долю в деревенском доме действительно подписывали вы?
Я посмотрела на Андрея.
— Нет.
Он резко поднялся.
— Мам, не надо.
— Надо.
Нотариус позвонила Зинаиде. Та пришла через двадцать минут. На ней было чёрное пальто, с которого капала талая вода. В руках она держала красную папку, угол которой был обожжён, словно её вырвали из печи.
— Я не хотела забирать дом, — сказала она. — Мне нужно было вернуть свои деньги.
— Почему вы сказали, что знаете, кому принадлежит долг?
Она посмотрела на Андрея.
— Потому что деньги были не мои. Их дала моя сестра. Она лечится после инсульта. Андрей обещал вернуть всё через неделю.
Я повернулась к сыну.
— Ты взял деньги у больной женщины?
— Я не знал, что они её.
— Ты знал, что это не твои.
Зинаида раскрыла папку и достала распечатки переводов.
— Но это ещё не всё. Андрей не проиграл деньги. Он отдал их человеку, который обещал устроить его на работу в другой области. Тот человек исчез. Андрей испугался и решил прикрыться квартирой.
Я почувствовала, как внутри что-то ломается. Не любовь. Она не ломалась. Ломалось представление о сыне, которое я носила с того дня, как впервые взяла его на руки.
— Почему ты не сказал мне?
Андрей опустил голову.
— Потому что ты бы помогла.
— Да.
— А я не хотел снова быть тем, кого ты вытаскиваешь.
— Поэтому решил столкнуть меня с раскладушки и забрать квартиру?
Он закрыл глаза.
— Я думал, что всё верну до того, как ты узнаешь.
Рита вошла в кабинет с Михасиком на руках. Соседка не смогла её удержать, когда она узнала, что будет разговор.
— Я подала заявление на раздельное проживание, — сказала Рита.
Андрей поднял голову.
— Что?
— Я не буду растить сына среди лжи. Но я не оставлю тебя без возможности всё исправить. У тебя есть доля в деревенском доме. Продай её законно, через нотариуса. Остаток долга я помогу расписать по частям. Не деньгами. Работаю я, работать будешь и ты.
Андрей смотрел на неё, будто надеялся услышать другую женщину.
— Ты забираешь Михасика?
— Я забираю его из этой квартиры сегодня. А дальше ты сам решишь, кем будешь для него.
Нотариус подготовила заявление об отмене доверенности. Павел Сергеевич составил отдельное обращение о подделке подписи. Но я не стала настаивать, чтобы Андрея сразу увезли или заперли. Не из жалости к нему.
Я просто не хотела, чтобы ещё один человек использовал моего сына вместо того, чтобы заставить его отвечать.
Деньги Зинаиде вернули из продажи его доли в доме. Когда Андрей подписывал документы, у него дрожала рука. Он несколько раз перечитал пункт о том, что больше не имеет права распоряжаться моей квартирой.
— Мам, можно я заберу вещи? — спросил он.
— Вещи — да. Ключи оставишь на столе.
Он кивнул.
Мы вернулись домой после обеда. Рита собрала детские вещи в два пакета. Михасик сидел на ковре и катал красную машинку по полоске солнечного света. С кухни исчезли баночки, чужие кастрюли и складной манеж. Но раскладушка всё ещё стояла между столом и холодильником.
Андрей подошёл к ней.
— Я уберу.
— Оставь.
Он удивлённо посмотрел на меня.
— Зачем?
— Чтобы помнить, как легко человек перестаёт замечать чужую боль, если ему удобно.
Рита взяла Михасика на руки.
— Людмила Павловна, я виновата, что позволила этому продолжаться.
— Вы виноваты не одинаково, — ответила я. — Но дальше жить будете каждый со своей частью.
Она кивнула и ушла к двери. Андрей задержался.
— Я могу приходить к Михасику?
— Можешь. Но сначала ты принесёшь расписание работы, договор с работодателем и первый перевод Зинаиде. Не обещания.
Он достал связку ключей. Один ключ был от моей квартиры, другой — от деревенского дома, третий он носил на брелоке в виде маленького деревянного молотка. Андрей положил их рядом на столе.
— Я не знаю, что теперь делать.
— Начни с того, что перестанешь решать чужими руками.
Он ушёл.
Через час я убрала раскладушку в кладовку, но не выбросила. Под матрасом нашла детскую носовую варежку, засохшую печеньку и свою старую записную книжку. На последней странице я когда-то написала: «Купить лампочку в коридор».
Я поставила чайник.
Холодильник снова был пустым, почти непривычно пустым. На нижней полке лежал мой пакет кефира и кусочек сыра. На дверце я прикрепила записку для себя: «Не уменьшать себя ради тишины».
Вечером позвонила Зинаида.
— Он вышел на работу, — сказала она. — И перевёл первую часть долга.
— Хорошо.
— Вы его простите?
Я посмотрела на жестяной футляр с ключами. Внутри теперь лежал только один — от моей квартиры.
— Простить можно позже. А доверять он будет зарабатывать сам.
В трубке стало тихо.
А утром я услышала, как в подъезде Андрей объясняет Михасику, почему они больше не будут заходить в квартиру без стука. Мальчик не понял и спросил:
— А бабушка теперь спит где?
Андрей ответил после долгой паузы:
— Там, где всегда должна была спать.
Я стояла у кухонного стола, держала в ладони ключ и слушала, как маленькая машинка стучит по ступенькам. Потом Михасик засмеялся, а Андрей сказал ему тихо:
— Не беги впереди бабушки. Это её кухня.
Пропустили начало?
