ЧАСТЬ 4
— Кто? — спросила я, хотя ответ уже стоял перед глазами.
В трубке зашуршали бумаги.
— Лидия, — сказал Тамаш. — Она пришла ко мне час назад. Сказала, что больше не будет молчать.
Илона вырвала телефон у меня из руки.
— Тамаш, не вмешивайся!
— Я уже вмешался, мама. Ты использовала мою фирму для фиктивной покупки. Если сделку отменят, я потеряю не только задаток.
Связь оборвалась.
В комнате пахло уксусом, мокрой шерстью и страхом. Моя дочка стояла в дверях спальни, прижимая к груди зайца. Сын смотрел на розовое пятно на скатерти, будто оно было единственным безопасным местом в доме.
Гергё поднялся.
— Я сам всё объясню.
— Нет, — сказала я. — Сначала ты позвонишь Лидии.
Он вздрогнул.
— Зачем?
— Потому что она единственный человек, которого ты втянул в это не словами, а подписью.
Илона резко села.
— Вы ничего не понимаете. Если я не получу эти деньги, у меня отнимут дом.
Я посмотрела на неё.
— Какой дом?
Она отвела взгляд.
Гергё ответил вместо неё:
— Её дом заложен. Там долг за операцию Тамаша. Мама брала деньги, чтобы спасти его фирму.
Это был поворот, которого я не ждала. Я годами видела в Илонe женщину, которая просто наслаждалась властью. Но за её жестокостью действительно стоял страх. Только страх не делал её поступки менее опасными.
— Тамаш знал, откуда деньги?
— Он думал, что это мои сбережения, — сказала Илона. — Я не могла сказать ему, что дом скоро заберут.
— Поэтому ты решила забрать мой?
Она сжала край скатерти.
— Я считала, что ты всё равно уйдёшь от Гергё. А квартира останется моему сыну.
Гергё посмотрел на мать.
— Ты сказала, что Вероника ничего не вложила.
— Я сказала то, что нужно было сказать.
— А ты поверил, — произнесла я.
Он не спорил.
Через сорок минут Лидия приехала в нашу квартиру. На ней был тёмный плащ, а в руках — прозрачная папка с копиями документов. Она остановилась у порога и долго смотрела на меня.
— Простите, — сказала она. — Я думала, что подписываю обычное заявление. Гергё сказал, что вы после родов и не можете приехать.
— Когда ты поняла, что это обман?
— Когда Илона принесла мне вторую бумагу. Там было написано, что вы отдаёте ей долю добровольно. Я спросила, почему в документе указан ваш старый адрес. Она сказала, что это неважно. Тогда я забрала копии.
Гергё провёл ладонью по затылку.
— Лидия, я верну тебе деньги.
— Мне не нужны ваши обещания. Мне нужно, чтобы моё имя убрали из этой истории.
— Уберём, — сказала я. — Но не за счёт нового молчания.
Нора связалась с банком прямо из гостиной. Сделку остановили. Задаток Тамаша пришлось вернуть из денег, которые Гергё хранил на ремонт машины. Его автомобиль ушёл в тот же вечер: не Илоне, не банку, а покупателю, которому он был должен за оборудование. Этой суммы хватило, чтобы закрыть часть обязательств Лидии и оплатить нотариальные расходы.
Илона сидела на краю дивана, который утром назвала безвкусным. Она больше не смотрела на обивку.
— Я продам украшения, — сказала она.
Гергё поднял голову.
— Мама…
— Не перебивай. Я сама начала эту историю. Тамаш вернёт то, что может. Я тоже буду платить.
Я не почувствовала облегчения. Слишком многое уже было разрушено.
— А мой договор? — спросила я.
Нора разложила бумаги на столе.
— Квартира оформлена на вас обоих, но первоначальный взнос подтверждён вашими средствами. Поддельная подпись и скрытый залог будут аннулированы. Однако банк потребует полную прозрачность по всем платежам.
Я кивнула.
— Тогда Гергё больше не распоряжается ничем без моего письменного согласия.
Он посмотрел на меня.
— Я понимаю.
— Нет, пока не понимаешь. Ты не просто испугался матери. Ты сделал её власть удобнее, потому что сам хотел остаться хорошим сыном. А плохой женой и плохой матерью выставил меня.
Он побледнел, но не отвёл взгляда.
— Я виноват.
Эти слова не вернули восемь лет. Не стерли вечера, когда я плакала в ванной, чтобы дети не слышали. Но они были первым поступком, который принадлежал ему самому.
— Мы не будем жить вместе, пока ты не погасишь личный долг и не покажешь мне все счета, — сказала я. — Дети останутся со мной. Ты будешь приходить к ним только тогда, когда научишься говорить правду до того, как тебя поймают.
Илона тихо спросила:
— Ты выгонишь его?
— Он сам выйдет.
Гергё собрал вещи в одну спортивную сумку. Когда он проходил мимо детской, сын выглянул из-за косяка.
— Папа, ты завтра придёшь?
Гергё опустился перед ним на колени.
— Приду. И принесу тебе не подарок, а кое-что важнее.
— Что?
— Правду.
Мальчик нахмурился, потому что это слово пока ничего для него не значило.
На следующий день мы встретились в банке. Тамошний специалист долго изучал выписки, задавал вопросы и несколько раз просил Гергё подтвердить даты. Илона пришла с маленькой коробкой. Внутри лежали золотые серьги и браслет, которые она носила на каждом семейном празднике.
— Это первый взнос на её долг, — сказала она Тамашу, когда тот вошёл.
— Мама, я не просил тебя красть квартиру.
— Ты просил спасти тебя.
— Не так.
Илона сжала коробку.
— Я не умела иначе.
Я услышала это и поняла: сожаление не обязано быть красивым. Иногда оно выглядит как женщина, которая впервые приносит в банк свои украшения и не требует благодарности.
Но прощать её сразу я не стала.
Мы подписали соглашение: залог отменяли, расходы распределяли, а все будущие решения по квартире принимались только двумя владельцами. Отдельным пунктом Гергё обязался выплатить Лидии компенсацию и письменно признать, что использовал её для подделки документов. Без угроз, без просьб «замять дело», без попытки спрятать всё за семейным столом.
Через неделю он пришёл за детьми. В руках у него был не пакет с игрушками, а прозрачная папка.
— Я принёс документы по всем счетам, — сказал он. — И заявление о продаже машины.
Я взяла папку.
— Дети ждут в комнате.
Он остановился.
— Вероника, я не прошу вернуться.
— Хорошо.
— Я прошу только не делать из меня чужого человека для них.
— Чужим тебя сделала не я. Я просто перестала прикрывать то, что ты делал.
Он кивнул и пошёл к детям.
У порога он обернулся.
— Диван всё-таки красивый.
Я посмотрела на светлую обивку, на маленькое пятно, которое так и не вывелось до конца.
— Он выдержал больше, чем некоторые люди.
Гергё почти улыбнулся, но промолчал. Из детской донёсся голос сына:
— Папа, а ты правда теперь будешь говорить правду?
Ответ мужа был слышен в гостиной:
— Даже когда из-за неё будет страшно.
А я взяла со стола папку, перевернула первый лист и увидела подделанную подпись — кривую, без длинного хвоста у буквы «В». Раньше она казалась мне угрозой.
Теперь это была граница, которую я больше никому не позволю пересечь.
