ЧАСТЬ 4
В сообщении был адрес нотариальной конторы и одна строка: «Приезжайте немедленно. Оригинал завещания найден».
Я перечитал её дважды.
— Что ещё могла оставить Наре? — спросил я.
Мане крепче сжала телефон.
— Не знаю. Но нотариус сказал, что документ запечатан и открыть его можно только при тебе.
Мать медленно опустила руки. На её лице было не раскаяние, а усталость человека, который понял: последняя дверь закрылась не перед ним, а за ним.
— Не ходи туда, — сказала она.
— После всего, что ты сделала, ты всё ещё просишь меня не ходить?
— Потому что Наре не хотела, чтобы ты узнал.
— Она оставила распоряжение именно для того, чтобы я узнал.
Девочки ждали нас в машине. Мы оставили их с дежурной медсестрой клиники, а Седа вызвалась присмотреть за ними. Я не доверял миру, но почему-то доверил ей самое дорогое, что у меня было. Возможно, потому что она единственная за этот вечер признала собственную вину.
У нотариуса пахло воском и старой бумагой. На стене висели часы, которые спешили на семь минут. Было почти десять, но мне казалось, что ночь остановилась.
Нотариус Арсен Григорян снял с полки тонкую папку.
— Ваша жена принесла её за день до смерти. Она была встревожена, но говорила ясно.
— Почему вы не связались со мной раньше?
— Потому что она просила ждать семь дней после похорон. А сегодня истёк последний день.
Мать осталась в коридоре. Я не хотел, чтобы она слышала, но Мане настояла, чтобы дверь не закрывали.
Арсен развернул документ.
— Наре не передавала имущество детям напрямую. Она назначила попечителем Мане и указала, что все средства с её страхового счёта должны идти на воспитание обеих дочерей. Но это не всё.
Я почувствовал, как сжалась грудь.
— Что ещё?
— Она лишила вашу мать права приближаться к любым решениям, связанным с девочками, если та попытается разлучить их.
Из коридора донёсся хриплый голос:
— Она не имела права!
Мать вошла, держась за дверной косяк.
— Я её вырастила. Я заботилась о ней, когда вы все были детьми.
— И поэтому решила продать её внучку? — спросила Мане.
— Я не продавала! Я взяла деньги, чтобы спасти семью.
Арсен спокойно поднял вторую страницу.
— Ваша дочь предусмотрела и это. Здесь указано, что деньги, полученные вами от посредницы, должны быть возвращены из вашего имущества. Также она передала нотариусу сведения о подделанном согласии.
Мать взглянула на меня.
— Арам, твой отец действительно был болен. Я боялась, что он умрёт. Я думала, если одна девочка будет в богатой семье, ты сможешь выплатить долги и вытащить нас всех.
— Ты даже не спросила меня.
— Ты бы отказался.
— Конечно.
Она села на стул. Впервые за эти дни я увидел не властную женщину, которая распоряжалась чужой жизнью, а испуганную старуху, загнанную собственными решениями. Мне не стало её жаль настолько, чтобы простить. Но я понял, почему она торопилась.
Мане достала из папки ещё один лист.
— Здесь список платежей. Деньги получила не только мать. Посредница перевела часть суммы человеку, который подделал документы, а остаток отправила семье из клиники. Они уже знали, что ребёнок не будет передан законно.
— Значит, они всё понимали? — спросил я.
— Да, — ответил Арсен. — И потому сегодня они приехали не за ребёнком. Они приехали забрать свои деньги и уничтожить расписку.
Я вспомнил мужчину с кожаной папкой. Его торопливые пальцы, попытку выхватить документ, взгляд, который всё время скользил к выходу.
— Где он сейчас?
— Внизу, — сказала Мане. — Седа не позволила ему уйти. Она передала охране копии документов.
Я остановил её жестом.
— Не надо превращать это в месть.
— Это не месть, Арам. Это защита.
— Я знаю.
Но я всё равно попросил не вызывать никого до утра. Не потому, что хотел скрыть случившееся. Мне нужно было сначала вернуть дочерей домой и услышать Наре ещё раз — не из старой записи, а через то, что она успела сделать для них.
В клинике девочки спали в двух прозрачных кроватках. Жёлтые колокольчики на шапочках тихо позвякивали от дыхания. Я взял их на руки по очереди и вдруг понял, что всё это время боялся не бедности, не бессонных ночей и не одиночества. Я боялся оказаться недостаточным отцом.
Мане стояла рядом.
— Ты можешь попросить помощи, — сказала она.
— Я знаю.
— И не обязан делать вид, что справляешься один.
Я кивнул. Это было самое трудное обещание, которое я когда-либо давал.
Утром мы вернулись в квартиру. Мать сидела за столом, перед ней лежала расписка о получении денег. Она не пыталась спрятать её.
— Я подпишу возврат, — сказала она. — Продам дачу и верну всё до последней монеты.
— А потом?
— Потом буду жить там, где ты позволишь.
— Ты не будешь жить с нами.
Она вздрогнула, но кивнула.
— Я понимаю.
— Нет, мама. Ты пока только слышишь. Понять ты сможешь, когда каждый день будешь помнить, что однажды назвала мою дочь способом спасти себя.
Она провела пальцем по краю бумаги.
— Можно мне хотя бы увидеть их?
Я посмотрел на две кроватки. На одной шапочке колокольчик был пришит криво, и Наре когда-то смеялась, что именно эта дочь будет упрямой.
— Не сейчас. Мане будет рядом. И только если ты подпишешь отказ от любых решений за них.
Мать взяла ручку. Её рука дрожала, но подпись вышла разборчивой.
Через час Мане отвезла документы в нотариальную контору. Седа передала свои показания и копии бумаг. Семья, заплатившая за ребёнка, отказалась от претензий, когда поняла, что расписка и банковские записи сохранились. Деньги вернулись на счёт, а поддельное согласие было аннулировано.
Мы не стали скрывать случившееся от отца. Он лежал в больнице, слабый, с кислородной трубкой под носом. Когда я рассказал ему, он долго смотрел на меня.
— Я знал, что мать заняла деньги, — прошептал он. — Но не знал зачем.
— Ты должен был сказать.
— Боялся, что ты возненавидишь её.
— Я не знаю, что чувствую.
Он сжал моё запястье.
— Тогда чувствуй всё. Только не отдавай девочек из-за чужого страха.
В тот день я пришёл на могилу Наре с близняшками и Мане. На могиле лежали белые хризантемы, а между ними — две маленькие шапочки с жёлтыми колокольчиками. Я снял их с головок дочерей и положил рядом с фотографией их матери.
— Я не успел тебе сказать, — произнёс я, глядя на имя Наре на камне. — Я боялся. Но я останусь с ними. Обеими.
Мане встала рядом.
— Она это знала.
Я достал телефон и снова включил последнее сообщение. Голос Наре дрожал, но в конце становился спокойнее:
— Если Арам сейчас слушает меня, значит, девочки рядом. Не разделяй их, пожалуйста. Они должны вырасти, зная, что их выбрали не из жалости, а из любви.
Моя дочь заплакала у меня на руках. Я поднял её выше, и колокольчик на шапочке звякнул прямо над каменной плитой.
Из динамика тихо прозвучало последнее слово Наре:
— Вместе.
