ЧАСТЬ 4
…Я не успел ответить бухгалтеру. Беллини бросился к окну, но Марко перехватил его у самого подоконника.
— Отпусти, — процедил Беллини. — Ты не понимаешь, с кем связываешься.
— Понимаю, — сказал Марко. — С человеком, который боится старого счёта.
Беллини ударил его локтем. Марко пошатнулся, а я увидел, как Фрэнк вытащил из кармана тонкий металлический ключ. Не от двери. На его головке был тот же номер, что на медном жетоне из папки: сорок один.
Я забрал ключ раньше, чем он успел открыть рот.
— Что он открывает?
— Ничего, — ответил Беллини.
Элена, стоявшая у матраса, вдруг тихо сказала:
— Хранилище на старом вокзале.
Беллини посмотрел на неё с такой ненавистью, что Софи спряталась за Нико.
— Ты не могла знать.
— Мой муж знал. Он оставил мне карту перед смертью.
Я держал ключ на ладони. Металл был тёплым от пальцев Беллини.
Бухгалтер всё ещё был на связи.
— Илья, — сказал я, — заморозь все счета, связанные с моей матерью. И найди нотариуса.
— Босс, есть ещё кое-что. Счёт активировали не из города. Перевод прошёл через больницу Святого Марка.
Элена резко села.
— Больницу?
— Там лежит мой муж, — прошептала она.
Комната словно стала меньше.
— Вы сказали, что он погиб у реки, — повернулся я к ней.
— Я сказала, что его нашли. Я не знала, что он умер.
Она закрыла лицо ладонями.
— Мне позвонили и сказали, что он не пережил ночь. Я приехала, а его уже не было. Мне отдали его пальто и заставили подписать бумаги. Я боялась, что Софи заберут. Я боялась всего.
Софи медленно вышла из-за Нико.
— Папа жив?
Никто не ответил сразу.
Я позвонил в больницу. Дежурная долго проверяла записи, потом сказала, что пациент под чужим именем действительно поступил двадцать дней назад. Без документов. В палате номер сорок один.
У меня внутри что-то оборвалось.
Беллини воспользовался этой секундой. Он рванулся к папке, выхватил последний лист и поджёг его зажигалкой.
Пламя взвилось прямо перед моим лицом.
Я сбил его руку. Обугленный край бумаги упал в таз с водой. Текст почти исчез, но внизу осталась подпись и печать.
— Ты всё уничтожил, — прошипел он.
— Нет. Ты оставил самое важное.
На подписи виднелся отпечаток большого пальца. Не моего отца. Беллини.
Он сам прижал палец к чернилам, когда подделывал документ. Старый нотариус потом объяснил: Антонио Дука никогда не ставил отпечаток рядом с подписью. Это знали только близкие.
Но у нас не было времени праздновать.
Я отвёз Элену и Софи в больницу на машине Марко. Беллини пришлось оставить связанным в комнате. Я не собирался превращать спасение ребёнка в личную расправу. Пока мы ехали, он звонил кому-то с чужого телефона, который нашёл на полу. Его слова мы слышали через громкую связь.
— Уберите пациента из сорок первой палаты, — сказал он. — Сейчас.
Марко посмотрел на меня.
— Он понял, что мы едем.
— Тогда поедем быстрее.
В больнице пахло хлоркой и горячим пластиком. Элена бежала по коридору, держась за стену. Софи не отпускала мою руку.
Палата номер сорок один была заперта.
— Откройте! — крикнул я.
Изнутри раздался слабый голос:
— Элена?
Она ударила ладонью по двери.
— Томас!
Медсестра принесла ключ. На кровати лежал худой мужчина с перевязанной головой. Его запястье было приковано к металлической раме, а рядом стоял пустой шприц.
— Папа, — прошептала Софи.
Томас открыл глаза и заплакал. Не от боли. От того, что увидел дочь.
— Я думал, вы умерли, — сказала Элена.
— Беллини сказал, что убьёт вас, если я не подпишу признание. Он заставил меня отдать карту и сказал, что Лоренцо всё равно станет его партнёром.
Я сел рядом с кроватью.
— Почему мой отец согласился на первую сделку?
Томас долго смотрел на меня.
— Не согласился. Он пытался остановить её. В ту ночь он пришёл к нам. Сказал, что Беллини украл печать и хочет забрать дома у людей. Ваш отец собирался рассказать всё утром.
— Но утром он умер.
Томас кивнул.
— А потом Беллини пришёл ко мне. Сказал, что если я заговорю, Элена и ребёнок исчезнут.
Софи подняла голову.
— Ты боялся за меня?
— Каждый день, — ответил Томас.
В палату вошёл нотариус — маленький седой мужчина с портфелем, который держал обеими руками.
— Я подтвержу подделку, — сказал он. — Но есть ещё один документ.
Он достал из портфеля лист, сложенный вчетверо.
На нём стояла подпись Антонио Дуки, настоящая. В документе отец передавал весь спорный участок не Беллини и не себе, а городскому фонду жилья. Он хотел, чтобы на этой земле построили дома для семей, которых выселяли.
Я перечитал строчку три раза.
Беллини не просто крал землю. Он двадцать лет прятал волю моего отца, а меня использовал как печать, имя и угрозу.
И я почти помог ему закончить дело.
Когда мы вернулись в контору, Беллини сидел за столом, всё ещё связанный. Перед ним лежал медный жетон.
— Ты нашёл Томаса, — сказал он.
— Да.
— Тогда ты потерял всё. Люди узнают, что твой отец был против тебя. Твои люди уйдут. Твои враги придут.
Я положил перед ним настоящий документ.
— Мой отец был против тебя.
Беллини усмехнулся.
— А ты кто без меня?
Я посмотрел на Марко, на Нико, на Элену, которая держала руку мужа, и на Софи, уснувшую в кресле под шарфом.
— Человек, который больше не подпишет чужую ложь.
Беллини наклонился вперёд.
— Ты отдашь землю?
— Да.
— И разрушишь всё, что строил?
— Я разрушу только то, что построил ты.
Я передал документы городским чиновникам и независимому нотариусу. Беллини лишился счетов, сделки и имени, которым прикрывался. Но самое страшное для него случилось не в кабинете.
На следующий день люди из выселенных домов пришли к воротам его строительной компании. Они принесли не оружие, а старые квитанции, фотографии и ключи от квартир, которых больше не существовало. Каждый положил свой предмет на его стол.
Последней пришла Элена.
Она положила перед ним больничный браслет Томаса.
— Вы хотели, чтобы мы исчезли, — сказала она. — А мы будем жить на той земле, которую вы украли.
Беллини посмотрел на меня.
— Ты правда отдашь им всё?
— Не им. Их детям.
Он опустил глаза на обгоревший лист. На том месте, где когда-то была печать, остался тёмный след, похожий на закрытый глаз.
Я оставил Марко руководить охраной будущего фонда, а Нико помог Элене устроить Томаса на лечение. Себе я не оставил ни одного дома на реке, ни одной доли в строительной компании и ни одного стола, за которым Беллини называл меня партнёром.
Осталась только земля.
В первый день работ я приехал туда с Софи. Снег уже растаял у ржавого ограждения. Она держала в руке новые варежки — жёлтые, с пришитыми божьими коровками, — и сердито смотрела на чертёж.
— Здесь будет столовая? — спросила она.
— Здесь.
— А хлеб дадут всем?
— Всем, кто придёт.
Она подумала и протянула мне один из своих двух долларов. Новенький, ровный, выданный ей в больничном буфете.
— Это тебе.
— За что?
— За то, что остановился.
Я хотел отказаться, но увидел её серьёзное лицо и взял монету. Она легла в мою ладонь тяжелее любого оружия.
На бетонной стене будущего дома рабочие закрепили табличку с именем фонда. Имя моего отца пришлось вырезать вручную, потому что Беллини успел стереть его из всех официальных бумаг.
Софи провела пальцем по свежим буквам.
— А моё имя будет где-нибудь?
Я посмотрел на пустое место рядом с табличкой.
— Будет.
— Почему?
— Потому что ты первой показала мне, для кого всё это нужно.
Она улыбнулась и спрятала монету в карман моего пальто.
Я не знал, что однажды расскажу ей о выстрелах, о поддельной подписи и о том, как её отец выжил в палате сорок один. Но я точно знал другое: каждый раз, когда на стройке открывали новую дверь, я слышал не грохот металла, а тихий детский голос с замёрзшей улицы.
«Мама не ела со вчерашнего дня».
А два доллара всё ещё лежали у меня в кармане, рядом с ключом от сорок первой ячейки.
Пропустили начало?
