ЧАСТЬ 4
— Тереса, — произнесла я.
Она отступила к книжному шкафу. Её жемчужная брошь зацепилась за корешок старого справочника и звякнула о дерево.
— Не смотри на меня так, Мариана.
— Ты только что сама выдала себя.
— Я ничего не подписывала.
Мариано резко повернулся к матери.
— Ты обещала, что доверенность уже оформлена.
Эти слова упали между нами тяжелее, чем его удар.
Тереса побледнела.
— Замолчи.
— Ты сказала, что нотариус согласен. Ты сказала, что бухгалтерия подчинится.
Отец медленно закрыл папку.
— Продолжай, Мариано. Сейчас ты впервые говоришь полезные вещи.
— Я не собирался подделывать подпись, — сказал он, глядя на меня. — Мама нашла человека, который умел копировать подписи. Я только принёс образец.
— Какой образец?
— Тот, что лежал в твоём кабинете.
Я вспомнила маленькую деревянную коробку с мамиными письмами. Там хранились мои старые заявления, подписанные ещё до свадьбы.
— Ты украл письма из моего кабинета.
— Я хотел получить деньги и уйти из долгов.
— А потом?
Он провёл языком по пересохшим губам.
— Потом мама сказала, что если я отступлю, она расскажет тебе о наших переводах. Я уже не мог остановиться.
Тереса ударила ладонью по столу.
— Ты неблагодарный! Я делала это ради тебя.
— Ради меня? — Мариано повернулся к ней. — Ты заложила мой дом, когда я был ребёнком. Ты взяла кредит на моё имя. Все эти годы я отдавал тебе деньги, а ты обещала, что вернёшь их, когда получишь долю компании.
Я смотрела на него и чувствовала не жалость, а странную усталость. Он действительно был загнан в угол. Но каждый шаг из этого угла он делал по моей спине.
За окном громыхнул гром.
Отец снял с телефона запись звонка бухгалтера и положил его экраном вверх.
— Лусия уже сохранила банковские распоряжения. Завтра собрание отменяется. Доверенность признана недействительной. Но деньги со счёта успели уйти.
— Сколько? — спросила я.
— Триста двадцать тысяч.
Мариано сел. Его колени ударились о край стула.
— Я могу вернуть их.
— Чем?
Он посмотрел на Тересу.
Она молчала.
Отец достал из папки ещё один документ.
— Дом Тересы уже выставлен на продажу. Но есть кое-что, чего вы не знали. Елена перед смертью перевела резерв компании на отдельный счёт, которым могла распоряжаться только Мариана после подтверждения наследства.
Я подняла глаза.
— Она предвидела это?
— Она не знала, насколько далеко они зайдут. Но знала, что тебе понадобится время, чтобы увидеть правду.
Мариано вскочил.
— Значит, всё было защищено?
— Почти всё, — ответил отец. — Но она оставила тебе не только долю. Она оставила письмо.
Он протянул мне узкий конверт с тиснением в виде ветки граната. Такой знак мама ставила на открытках, когда не хотела, чтобы их читали другие.
Я раскрыла конверт дрожащими пальцами.
«Мариана, если ты читаешь это после моего ухода, значит, кто-то заставил тебя усомниться в собственной памяти. Не сомневайся. Ты всегда видела людей точнее, чем думала».
Я не смогла читать дальше вслух.
В письме мама просила меня не продавать компанию и не выбрасывать работников на улицу. Она писала, что предприятие держится не на зданиях и счетах, а на людях, которым она когда-то дала шанс. Поэтому она передавала мне долю не для богатства, а для защиты тех, кто зависел от её решения.
Я посмотрела на отца.
— Я оставлю Лусию временным управляющим.
— Это разумно.
— А Мариано уволю сегодня.
Он кивнул.
Мариано стоял у стола, рядом с упавшей лилией.
— Мариана, пожалуйста.
Я не отступила.
— Ты хочешь вернуть деньги или меня?
Он открыл рот, но Тереса ответила вместо него:
— Он любит тебя.
Я повернулась к ней.
— Любовь не требует чужой подписи.
Отец вызвал нотариуса и бухгалтера прямо в дом. До их приезда Тереса попыталась уйти, но на пороге столкнулась с Лусией, которая принесла банковские документы. Лусия была невысокой женщиной с красной папкой под мышкой и мокрыми волосами.
— Я всё проверила, — сказала она. — Последний перевод ушёл с компьютера Мариано.
— Я не скрывал пароль, — пробормотал он.
— Ты сменил его в день смерти Елены, — ответила Лусия.
Он посмотрел на меня.
— Я боялся.
— Я тоже боялась. Но не крала у тебя имущество.
Нотариус приехал через сорок минут. Он подтвердил завещание, признал доверенность поддельной и передал отцу копию заявления, которое Мариано оставил у него четыре месяца назад.
Внизу, под перечнем полномочий, стояла его собственноручная подпись.
Он сам указал себя представителем Марианы.
Мариано сел и прикрыл лицо ладонями.
Полицию я не вызывала в ту ночь. Не из милосердия. Просто не хотела, чтобы последние слова мамы превратились в бесконечную череду кабинетов и протоколов. Но документы я передала нотариусу, а деньги потребовала вернуть по соглашению, подписанному при свидетелях.
Мариано продал машину и снял деньги со своего накопительного счёта. Тереса продала квартиру. Она потеряла именно то, ради чего втянула сына в предательство, — возможность распоряжаться чужой компанией.
Когда они уходили, Мариано остановился возле портрета Елены.
— Она знала, что я такой?
Я ответила не сразу.
— Она знала, что я слишком долго оправдываю тех, кто причиняет мне боль.
Он опустил глаза.
— Ты правда никогда меня не простишь?
— Простить можно человека. Нельзя возвращать ему полномочия над своей жизнью.
Он кивнул, будто эти слова оказались тяжелее любого наказания.
Через неделю я пришла в компанию вместе с Лусией. Работники ждали в цехе: кто-то держал в руках перчатки, кто-то — кружку с остывшим кофе. Я рассказала им правду без подробностей, которые унижали бы Мариано, и объявила, что зарплаты сохранены, а управление перейдёт к совету сотрудников.
Потом я вернулась в мамин дом и сняла с портрета засохшую лилию.
На столе лежало её письмо с веткой граната.
Я дочитала последнюю строку:
«Если кто-то ударит тебя у моего портрета, не позволяй ему решить, кем ты станешь после этого».
Я прикоснулась к бумаге и тихо сказала:
— Я поняла, мама.
Из кухни донёсся голос отца:
— Мариана, Лусия нашла ещё один счёт.
Я подняла голову.
— Чей?
— Твой. Елена открыла его за день до больницы.
На конверте с тиснёной веткой граната проступала новая строка, которой я раньше не заметила:
«Для того дня, когда ты наконец выберешь себя».
