ЧАСТЬ 4

…которая, по словам всех газет, умерла двадцать лет назад.

Я решила, что Марко ослышался.

— Ваша мать жива? — спросила я.

Дантэ не ответил. Он стоял посреди ресторана, сжимая телефон так крепко, что побелели костяшки пальцев.

— Покажи сообщение, — сказал он.

Марко развернул экран. Там была фотография из коридора клиники. На снимке сидела пожилая женщина в светлом платке. Её лицо было худым, почти прозрачным, но глаза невозможно было перепутать.

Дантэ унаследовал их.

— Это она, — произнёс он.

Голос у него сорвался.

Я увидела, как человек, которого боялись целые кварталы, вдруг стал просто сыном, которому сообщили, что мёртвый человек ждал его за дверью.

— Почему ваш отец сказал, что она погибла? — спросила я.

Ричард опустил голову.

— Она не погибла. После пожара она получила тяжёлые ожоги и потеряла память. Ваш отец отправил её в закрытую клинику. Он боялся, что враги доберутся до неё через детей.

— А Николас?

— Николас был уверен, что его бросили. Ванесса нашла его и показала поддельные письма, будто Дантэ знал, где он, но не захотел искать.

Дантэ закрыл глаза.

В этот момент всё сложилось. Ванесса хотела не только деньги. Она хотела ударить по старой ране, которую никто не видел. Она убедила Николаса, что Дантэ украл у него семью, а потом предложила ему вернуть то, что давно было потеряно.

— Мы едем в клинику, — сказал Дантэ.

— А вы сможете туда войти с такой раной? — спросила я.

— Если моя мать ждала меня двадцать лет, я смогу пройти несколько коридоров.

Марко хотел возразить, но передумал.

Я поехала следом в своей машине. Руки всё ещё дрожали, и медный колокольчик на фартуке тихо звенел при каждом повороте руля. Этот звук напоминал, как всё началось: один почти незаметный звон, одна услышанная фраза и решение, которое я приняла раньше, чем успела испугаться.

В клинике пахло лекарствами и влажной шерстью. У входа стояли двое мужчин Николаса. Они узнали Дантэ и потянулись к оружию, но Марко поднял ладонь.

— Здесь больные, — сказал он. — Не превращайте коридор в бойню.

Из комнаты ожидания вышла Ванесса.

На ней было белое пальто, волосы собраны идеально, а на губах лежала та же улыбка, которую я видела в кабинке ресторана. Только теперь она выглядела нарисованной поверх страха.

— Дантэ, — прошептала она.

— Ты ведь считала, что я погиб.

Ванесса посмотрела на его окровавленный бок и отступила.

— Я не понимаю, о чём ты.

— Тогда объясни, почему твой любовник заплатил механику за тормозные трубки.

— Какому любовнику?

Дантэ положил на стол папку. Ричард открыл её и выложил документы один за другим: банковские переводы, расписание смен, копию поддельного завещания, фотографию моей машины у ресторана.

Ванесса увидела моё имя и изменилась в лице.

— Она всё это подстроила, — быстро сказала она. — Она хотела попасть к тебе в дом. Она следила за тобой.

Я почувствовала, как внутри поднимается гнев.

— Вы сами посадили меня возле перегородки.

— Ты врёшь.

— Тогда почему на моём паспорте стоит ваша пометка с номером смены?

Я показала фотографию. На обороте была написана дата и короткая фраза: «Девушка у кухни. Подойдёт».

Ванесса шагнула ко мне.

— Ты не понимаешь, с кем говоришь.

— Понимаю. С женщиной, которая решила, что моя жизнь дешевле её вдовьего платья.

Дантэ поднял руку, остановив нас обеих.

— Где Николас?

— Я не знаю никакого Николаса.

Из дальнего коридора донёсся слабый голос:

— Зато я знаю тебя.

Мужчина вышел из тени. Он был похож на Дантэ так сильно, что у меня перехватило дыхание: тот же разрез глаз, те же скулы, но лицо худее, покрытое шрамом у виска.

Николас остановился напротив брата.

— Ты пришёл забрать то, что моё? — спросил он.

Дантэ ответил не сразу.

— Я пришёл узнать, почему ты хотел убить меня.

— Потому что ты оставил меня.

— Я был ребёнком.

— Ты был любимым ребёнком.

Ванесса резко вмешалась:

— Николас, не слушай его. Он снова хочет отнять всё.

Николас посмотрел на неё.

— Ты говорила, что мать умерла.

Ванесса замерла.

— Это неважно.

— Ты сказала, что Дантэ знал о моём существовании.

— Он знал.

— Ты сказала, что покажешь мне письма от отца.

— Я покажу.

— Ты сказала, что после его смерти мы получим компанию.

— Получим, если ты не испортишь всё сейчас.

Николас медленно повернул голову к Ричарду.

— Она лгала?

— Во всех трёх случаях, — сказал нотариус. — Дантэ не знал, что ты жив. А письмо, которое она тебе показала, было составлено на компьютере после смерти вашего отца.

Ванесса отступила к стене.

— Вы все неблагодарные! Я собрала вашу семью из пепла!

Дантэ посмотрел на неё без злости.

— Ты собрала её, чтобы сжечь ещё раз.

Из палаты вышла медсестра.

— Дантэ Моретти? Ваша мать пришла в себя. Она спрашивает сына.

Он повернулся к коридору, но Николас преградил ему путь.

— Сначала скажи, что в завещании.

Ричард раскрыл настоящий документ.

— Ваш отец оставил всё Дантэ не потому, что считал Николаса мёртвым. Он оставил ему управление до тех пор, пока оба сына не найдут друг друга. После этого половина собственности должна перейти Николасу, а другая половина — в фонд лечения ожоговых больных.

Николас посмотрел на Дантэ.

— Ты знал?

— Нет.

— И всё равно отдашь половину?

— Если документ настоящий — да.

— Даже после того, как я помог им убить тебя?

Дантэ перевёл взгляд на его шрам.

— Ты не помогал убить меня. Тебя заставили поверить, что моя смерть вернёт тебе детство.

Николас сжал челюсть.

— А если я не хочу твоего прощения?

— Тогда не бери его. Возьми то, что принадлежит тебе, и сам реши, кем станешь.

Эти слова ударили сильнее любой угрозы. Николас опустил руки.

Ванесса вдруг бросилась к столу и схватила папку. Она вырвала из неё страницу, поднесла к лицу и попыталась разорвать.

Но медный колокольчик на моём фартуке звякнул, когда я шагнула вперёд и перехватила её запястье.

— Не трогайте это.

Ванесса уставилась на меня.

— Ты всего лишь официантка.

— Да. И именно поэтому вы не заметили, что я умею читать то, что люди прячут под салфетками.

Дантэ забрал страницу. Марко вызвал врачей и охрану клиники. Никакой погоней всё не закончилось. Ванесса не раскаялась и не попросила прощения. Она лишь смотрела на Николаса, понимая, что потеряла единственного человека, который ещё верил её словам.

Доктор Левин исчез до нашего приезда, но его счета и переводы оказались в папке. Ричард подписал признание и передал документы властям, а Оуэн согласился дать показания, когда Дантэ помог его дочери уехать из города.

Самое неожиданное произошло утром.

Дантэ нашёл меня в маленьком кабинете клиники. Я сидела на металлическом стуле, держа в руках чашку слишком сладкого кофе. Мой фартук лежал рядом, а медный колокольчик всё ещё был забит грязью.

— Ты можешь уехать, — сказал он.

— Знаю.

— Можешь взять деньги за спасение.

— Не хочу.

— Тогда чего ты хочешь?

Я посмотрела на его перевязанное плечо.

— Чтобы Оуэну не пришлось снова бояться за дочь. Чтобы ваша мать получила нормальную палату. И чтобы Николас услышал правду не от нотариуса, а от вас.

Дантэ кивнул.

— Это всё?

— Ещё я хочу вернуться в ресторан и забрать зарплату за вчерашнюю смену. Я не собираюсь позволять вашей семейной драме лишить меня чаевых.

На его лице появилась короткая, почти незаметная улыбка.

— Ты упрямая.

— Я просто знаю цену двенадцати часам на ногах.

За стеклом Николас стоял у палаты матери. Он не входил. Дантэ подошёл к нему, и братья несколько секунд молча смотрели друг на друга.

Потом Николас сказал:

— Если она спросит, кто мы, не говори за меня.

— Не буду.

— Я сам скажу.

Дантэ кивнул и открыл дверь палаты.

Я осталась в коридоре. В кармане фартука лежала та самая золотая запонка с буквой «Л». Марко отдал её мне вместо благодарности, но я собиралась выбросить её в первый же мусорный бак.

Когда я проходила мимо комнаты, изнутри донёсся слабый голос женщины:

— Дантэ… ты пришёл?

Он ответил:

— Я привёл Николаса.

Долгое молчание.

А потом мать сказала:

— Тогда закройте шторы. Я хочу увидеть вас обоих при дневном свете.

Я остановилась у палаты. Медный колокольчик на моём фартуке тихо звякнул, и два брата одновременно повернули головы.

Николас посмотрел на него и спросил:

— Это ты звонила, когда спасла его?

Я улыбнулась и ответила:

— Нет. Это он звонил, когда вы ещё не знали, что я бегу.