ЧАСТЬ 4

…Внутри лежало заявление Оксаны о временной опеке над Марийкой и передаче всех полномочий мне.

Но сверху был прикреплён ещё один лист.

«Если Дмитрий или Виктория попытаются забрать ребёнка, покажите следователю не только запись. Покажите, кто помог им попасть в дом».

Я прочитала фамилию.

Артём Соколов.

Брат Дмитрия.

В тот же момент дверь открылась. В прихожую вошли двое сотрудников полиции. Дмитрий отступил, зацепился за тумбу и едва не упал.

— Дмитрий Сергеевич Соколов? — спросил один из них.

— Вы не понимаете…

— Понимаем достаточно. Пройдёмте с нами.

Виктория заговорила первой:

— Я ничего не делала. Это всё он.

Дмитрий повернулся к ней.

— Замолчи.

— Ты сказал, что она уже мертва!

— Замолчи!

— Ты сказал, что камера выключена!

Богдан нажал кнопку на пульте, и телевизор снова ожил.

Голос Дмитрия прозвучал из колонок так ясно, будто он стоял рядом:

— Тогда надо закончить.

Он замер.

Я увидела, как его лицо меняется. Не от раскаяния. От осознания, что голос, который он слышал, принадлежал ему самому и уже никогда не исчезнет.

— Выключите это, — прошептал он.

— Вы сами просили доказательства, — сказал Богдан.

Дмитрий посмотрел на меня.

— Валентина, я могу всё объяснить.

— Ты уже объяснил.

— Я любил Оксану.

— Нет. Ты любил то, что она зарабатывала.

Он хотел подойти ко мне, но полицейский встал между нами.

— Не приближайтесь.

Виктория сняла браслет и протянула его мне.

— Я не знала, что он толкнёт её.

— Но знали, что собирались отнять у неё дом.

Она опустила руку.

— Я думала, мы просто напугаем её.

— Страх тоже оставляет следы.

На следующий день следователь подтвердил то, чего я боялась: Оксана умерла не от падения. На лестнице нашли следы борьбы, а скрытый датчик записал, как Артём отключал сигнализацию и впускал Дмитрия с Викторией.

Артём признался сам.

Он встретился со следователем в кафе у вокзала и передал переписку, банковские переводы и аудиозапись разговора братьев. Ему предложили сотрудничество, и он согласился. Не из доброты. Из страха, что иначе сядет рядом с ними.

Дмитрия и Викторию задержали до суда.

Адвокат Дмитрия позвонил мне через два дня.

— Он хочет увидеть Марийку.

— Нет.

— Он утверждает, что имеет право как отец.

— После того, как его голос прозвучал на записи?

— Он говорит, что раскаивается.

Я посмотрела на пустую комнату Оксаны. На стуле всё ещё лежал её кремовый свитер. На столе стояла кружка с засохшим следом чая. У стены — коробка с деревянными подсолнухами, которые Марийка собирала вместе с мамой.

— Он может раскаиваться перед судьёй, — сказала я. — Но не перед ребёнком, которого хотел использовать как ключ от чужого дома.

Адвокат замолчал.

— Вы понимаете, что он может лишиться всего?

— Это сделал не я.

После разговора я вошла в спальню Оксаны. На полке стояла фотография: дочь держит Марийку на руках, обе смеются, а на запястье Оксаны блестит янтарный браслет.

Я сняла фотографию и оставила рамку пустой.

Не потому, что хотела забыть.

Потому, что не могла больше смотреть на неё через слёзы.

Суд длился несколько месяцев. Я давала показания трижды. Каждый раз Дмитрий избегал моего взгляда.

Виктория однажды попросила прощения.

— Я думала, что любовь требует жертв, — сказала она.

— Любовь не требует чужой смерти.

Приговор вынесли в ноябре. Дмитрия признали виновным в организации убийства, Викторию — соучастницей, Артём получил наказание за помощь следствию. Дом и студия Оксаны перешли Марийке, а распоряжаться ими до её совершеннолетия назначили меня и независимого попечителя.

Я не почувствовала радости.

Только усталость.

И впервые за много месяцев — тишину.

Через три недели после суда мы переехали в небольшой город у реки. Я сняла светлую квартиру над булочной. По утрам пахло корицей, а не лекарствами и похоронными цветами.

Марийка пошла в садик.

Я устроилась в студию, которую открыла Оксана, и оставила на двери её имя. Не как памятник. Как обещание, что её труд не отнимут.

По вечерам мы рисовали подсолнухи. Марийка всегда делала стебли слишком длинными, а солнце помещала в угол листа.

— Мамочка увидит? — спросила она однажды.

Я присела рядом.

— Увидит.

— А ты больше не будешь плакать?

Я подумала и честно ответила:

— Иногда буду. Но уже не от страха.

Прошло восемь месяцев.

В первый снег Марийка принесла из садика рисунок. На нём были мы вдвоём, дом, река и большое жёлтое солнце. Внизу она написала кривыми буквами: «БАБУШКА ДОМА».

Я прикрепила рисунок к холодильнику.

В тот же вечер пришло сообщение с незнакомого номера.

«Я закончил всё, что должен. Дай мне увидеть дочь. Я изменился».

Я долго смотрела на экран.

Потом ответила:

«Марийка не обязана возвращаться туда, где её маму лишили жизни. Я не стану спасать тебя от последствий».

И заблокировала номер.

На следующий день я отвезла Марийку к реке. Она держала меня за руку и прыгала по замёрзшим лужам.

На моём запястье был янтарный браслет Оксаны.

Я починила застёжку и больше не прятала его в ящике.

Солнечная капля блеснула на морозе.

А Марийка впервые за долгое время засмеялась так, будто дом снова стал домом.