ЧАСТЬ 4
Он знал, где находится сейф.
И знал, что без оригинала договора Виктор сможет месяцами оспаривать передачу имущества фонду.
Уолтер сразу позвонил нотариусу.
— Он забрал документ, — сказал он. — Да, я понимаю. Нет, я не поеду один.
Нотариус ответил быстро и жёстко:
— Тогда я вызываю полицию. Это уже не семейная ссора.
Уолтер посмотрел на меня.
— Ты можешь уехать.
— Могу.
— И, наверное, должна.
Я взглянула на пустую сцену, на перевёрнутый бокал и на свой букет. Белые пионы начали темнеть по краям, а лента цвета шампанского волочилась по полу, цепляясь за каблук.
— Я уеду, если пойму, что остаюсь ради денег, — сказала я. — Но сейчас я остаюсь, потому что твой сын угрожает тебе.
Уолтер ничего не ответил.
Он только впервые за весь день позволил себе опереться на моё плечо.
Через двадцать минут мы сидели в кабинете нотариуса. На столе горела зелёная лампа, пахло пылью и горячим металлом от старого принтера. Полицейские просмотрели запись, проверили камеры у ресторана и выяснили, что Виктор уехал на автомобиле своей помощницы.
— Он не успеет далеко уйти, — сказал один из них.
Но Виктор не собирался далеко уходить.
Он приехал в особняк.
Мы нашли его там через час. Он стоял в библиотеке перед открытым сейфом. В руке у него был кожаный портфель, а на полу валялась рамка с фотографией Уолтера и его покойной жены.
— Отец, ты действительно вызвал полицию? — спросил он.
— Да.
— Из-за одного документа?
— Из-за того, что ты украл его.
Виктор посмотрел на меня.
— А ты всё-таки приехала. Значит, надежда ещё есть.
— Для кого?
— Для тебя. Подпиши заявление, что Уолтер был не в себе и заставил тебя отказаться от свадьбы. Ты получишь деньги. Я получу управление. Все будут довольны.
— Кроме твоего отца.
— Он старик. Он всё равно скоро умрёт.
В комнате стало тихо.
Уолтер смотрел на сына, будто видел перед собой не человека, которого когда-то учил кататься на велосипеде, а чужого незнакомца.
— Повтори, — сказал он.
Виктор усмехнулся.
— Что именно?
Полицейский включил запись на телефоне. Голос Виктора прозвучал из маленького динамика, и его слова вернулись к нему самому: «Он старик. Он всё равно скоро умрёт».
Виктор побледнел.
Он услышал собственный голос со стороны.
И понял, что больше не может спрятать его за криком, дорогим костюмом или фамильным гербом.
— Это было сказано в другом контексте, — пробормотал он.
— Контекст не возвращает доверие, — ответил Уолтер.
Полицейские надели на Виктора наручники. Он не сопротивлялся. Только когда его выводили, обернулся ко мне.
— Ты разрушила семью.
— Нет, — сказала я. — Я перестала делать вид, что она целая.
Договор фонда нашли в двойном дне его портфеля. Оригинал был цел, только угол обложки оказался загнут. Нотариус заверил копии, банк подтвердил передачу активов, а Виктору предъявили обвинения в краже, мошенничестве и попытке принуждения.
Уолтер отказался от мести.
Он не забрал у Виктора дом и не стал добиваться для него максимального наказания. Но и спасать его от последствий больше не пытался.
Это оказалось труднее всего.
Через неделю я вернулась в квартиру родителей. Моя свадебная коробка стояла на верхней полке шкафа. В ней лежали приглашения, засохшие лепестки и чек за костюм Уолтера с тем самым следом помады.
Я долго смотрела на него.
Потом не выбросила.
Не потому, что хотела помнить об Уолтере. А потому, что хотела помнить о себе той, какой была в тот день: испуганной, жадной и отчаянно желающей чужой жизни.
Уолтер не исчез.
Мы встречались по воскресеньям в маленьком кафе возле набережной. Он заказывал чай без сахара, я приносила ему свежую газету, и мы учились разговаривать без обещаний.
— Ты всё ещё хочешь выйти замуж за богатого мужчину? — однажды спросил он.
— Теперь я хочу сначала научиться сама оплачивать свои счета.
— Звучит гораздо сложнее.
— Зато это моё.
Я устроилась помощницей в мастерскую по реставрации мебели. Работа пахла древесной стружкой, лаком и пылью. Первые недели у меня болели руки, а вечером я приходила домой с пятнами краски на пальцах.
Мать удивлялась, что я не жалуюсь.
— Тебе правда нравится?
— Не всегда.
— Тогда почему ты остаёшься?
Я улыбалась.
— Потому что теперь хочу понять, что будет, если не убегать через три недели.
Прошло четыре месяца.
Первый снег лёг на набережную тонким белым слоем. Мы с Уолтером сидели у окна кафе, а он показывал мне письмо от фонда. На деньги, которые он передал, открыли программу помощи молодым людям, потерявшим работу и жильё.
— Ты мог оставить всё себе, — сказала я.
— Я слишком долго думал, что имущество делает человека неуязвимым.
— А теперь?
— Теперь понимаю, что оно только громче показывает, кто ты есть.
У меня зазвонил телефон.
Это было сообщение от Виктора.
«Я многое понял. Дай мне возможность поговорить. Мы оба были неправы. Я могу вернуть всё, если ты поможешь мне».
Я показала экран Уолтеру.
Он не попросил меня ответить.
— Ты не обязана снова спасать того, кто сам выбрал падение.
Я набрала короткую фразу:
«Я больше не буду участвовать в твоих планах. Прошу меня не беспокоить».
И заблокировала номер.
За окном снег падал на тёмные перила, на крыши и на пустую скамью возле воды. Уолтер вынул из кармана маленькую коробку.
Я напряглась.
— Не бойся, — сказал он. — Это не кольцо.
Внутри лежала та самая лента цвета шампанского, которой был перевязан мой свадебный букет. Он сохранил её после церемонии.
— Я нашёл её в кармане пальто, — объяснил Уолтер. — Думал выбросить. Но потом понял, что некоторые вещи надо не хранить, а отпустить.
Он протянул ленту мне.
Я взяла её, подошла к окну и открыла створку. Холодный воздух ворвался в кафе. Лента выскользнула из моих пальцев, подхваченная ветром, и исчезла среди первого снега.
Уолтер молча смотрел рядом со мной.
Я впервые не ждала, что кто-то подарит мне новую жизнь.
Я уже жила своей.
И снег унёс не ленту, а мою прежнюю себя.
Пропустили начало?
