ЧАСТЬ 4
…и впервые за весь день в кабинете стало слышно, как за окном ветер гонит по стеклу мокрые листья.
Артём не поднял головы.
— Сергей, — сказал он глухо, — вы не понимаете, о чём говорите.
— Напротив, — ответил адвокат. — Теперь мы понимаем слишком многое.
Телефон Артёма зазвонил снова. Он посмотрел на экран и не взял трубку.
Звонил его отец.
Через несколько секунд пришло сообщение: «Не смей приезжать домой. Все документы переданы следователю».
Артём перечитал его и сжал телефон так сильно, что побелели пальцы.
— Это недоразумение, — сказал он. — Я всё объясню.
Ирина Павловна встала у двери.
— Вы объясните это комиссии. И следователю.
— Я руководитель программы.
— Уже нет.
Он повернулся ко мне.
— Елена, скажи им, что ты не хочешь доводить дело до конца.
Я посмотрела на его лицо и вдруг увидела не человека из воспоминаний, а уставшего мужчину, который много лет строил стену из чужих страхов. Раньше я бы попыталась спасти его от этой стены.
Теперь мне стало жаль только тех, кто стоял рядом с ней.
— Я не буду ничего за тебя объяснять, — сказала я.
— Ты понимаешь, что будет, если меня привлекут?
— Да.
— У мальчиков отнимут отца.
Миша поднялся.
— У нас никогда не было отца. Был человек, который пришёл, когда ему понадобилось выглядеть отцом.
Артём вздрогнул.
Саша выключил диктофон, но запись уже отправилась на мой телефон и Сергею. Он объяснил, что сделал это ещё утром, пока мы ехали к университету.
На следующий день собрание совета проходило в большом зале с высокими окнами. На стене висел герб университета, а перед членами комиссии лежали папки, распечатки и копии банковских переводов.
Артём сидел напротив нас. Рядом с ним больше не было адвоката.
Его защитник отказался от дела за десять минут до заседания.
— Я не могу представлять человека, который скрывает от меня документы, — сказал он по телефону. — И не могу делать вид, будто это всего лишь семейный конфликт.
Артём вошёл в зал один.
Когда включили первую запись, он сначала усмехнулся.
Потом услышал собственный голос.
«Если они будут верить, что мать украла у них отца, они сами от неё откажутся».
В зале никто не шевельнулся.
Запись продолжилась.
«Подпишет соглашение — хорошо. Не подпишет — я заберу у неё право вмешиваться в их обучение».
Артём смотрел на динамик так, будто там говорил незнакомец.
— Я был зол, — сказал он.
Председатель комиссии поднял глаза.
— Вы слышите угрозу или нет?
Артём промолчал.
Потом выступил его бывший коллега Павел Сергеевич. Он принёс журнал доступа к архиву и показал, что именно Артём приказал заменить электронные копии писем. Павел рассказал, почему молчал: шестнадцать лет назад Артём признался ему, что исчез не из-за меня.
Он боялся, что отец лишит его наследства, если узнает о беременности незамужней школьницы. Поэтому Артём уехал, позволил семье объявить его «жертвой обстоятельств», а позже построил карьеру на фамилии отца.
Когда ему понадобилась безупречная семейная история для участия в совете университета, он вспомнил о сыновьях.
Не о детях.
О доказательстве собственной успешности.
Комиссия отстранила его от должности и передала материалы в следственные органы. Банковские переводы стали отдельным делом. За несколько недель выяснилось, что Артём не только шантажировал моих мальчиков, но и угрожал исключением другим ученикам, чьи родители отказывались платить посредникам.
Мы с сыновьями не присутствовали на всех заседаниях.
Нам больше не нужно было доказывать, что мы семья.
Через три дня после собрания я вошла в комнату мальчиков. На стене висели фотографии их детства, но место между кроватями уже пустовало: они сняли большой снимок, где мы втроём стояли возле новогодней ёлки.
На полу лежала та самая фотография из конверта. Артём держал меня за плечи и улыбался, будто уже тогда умел притворяться.
Я не стала рвать её.
Просто убрала в ящик.
Пустая стена оказалась честнее этой фотографии.
Через два месяца Миша и Саша продолжили обучение в другой программе. Университет предложил им сохранить места и оплатить необходимые расходы. Они отказались от особых условий, но не от своей мечты.
Мы переехали в небольшой город у реки. Я устроилась помощницей в библиотеку. По утрам раскладывала книги, поливала герань на подоконнике и записывала заявки читателей в толстую тетрадь с жёлтой обложкой.
Миша начал заниматься инженерией.
Саша стал писать музыку.
По вечерам они спорили, кому мыть посуду, и снова оставляли кружки на краю стола. Иногда я делала вид, что злюсь, хотя внутри от этого становилось тепло.
Однажды в ноябре выпал первый снег. Миша пришёл домой с мокрыми волосами и положил на стол лист бумаги.
На рисунке были мы трое. Над нами криво светило солнце, а рядом стояла маленькая дверь без замка.
— Это наш новый дом, — сказал он.
— Почему дверь без замка?
Он пожал плечами.
— Потому что теперь никто не решает, кто может войти.
Я обняла его. Саша присоединился, и мы стояли посреди кухни, пока чайник свистел на плите.
В тот вечер пришло письмо от Артёма.
Он просил встретиться.
Писал, что многое понял, что отец отвернулся от него, что он готов начать всё сначала. В конце была фраза: «Я всё ещё могу быть вам нужен».
Я показала письмо сыновьям.
— Решать тебе, — сказал Саша.
— Нет, — ответила я. — Теперь решать нам всем.
Миша взял ручку.
— Что ты ему напишешь?
Я долго смотрела на экран, потом ответила: «Мы не будем возвращаться туда, где нас заставляли выбирать между любовью и страхом. Желаю тебе найти помощь, но нашей жизнью ты больше не распоряжаешься».
Я нажала «отправить».
Ответ пришёл через минуту, но я его не открыла.
В ящике стола лежала выцветшая фотография с загнутым углом. Когда-то я думала, что прошлое держит меня за плечи.
Оказалось, это просто бумага.
Я закрыла ящик, выключила свет и услышала, как сыновья спорят на кухне из-за последнего куска пирога.
Дверь нашего нового дома осталась незапертой.
И впервые я не боялась, кто войдёт.
Пропустили начало?
