ЧАСТЬ 4
— Она останется, — сказала я.
В кабинете стало так тихо, что я услышала, как кондиционер переключился на другой режим.
— Простите? — переспросил нотариус.
— Елена Альварес останется в доме. Я хочу поговорить с ней лично.
Дэниел смотрел на меня, будто я только что отдала ему выигрыш обратно.
— Ты не можешь просто купить недвижимость и поселить там постороннего человека, — сказал он.
— Могу. И собираюсь.
Рене сжала папку у груди.
— Ты делаешь это назло нам.
— Нет. Я делаю это потому, что не хочу начинать свою новую жизнь с того, что вышвырну из дома женщину, которая боится за дочь.
Патрисия закрыла документы.
— Маргарет, решение нужно оформить правильно. Можно заключить долгосрочное соглашение, оплатить переезд дочери в лечебный центр и оставить Елене право жить в доме.
— Сделайте это.
— Это значительная сумма.
Я посмотрела на Дэниела.
— Я знаю цену значительной суммы. Я только что узнала цену чужого удобства.
Он отступил к стене. На его запястье блеснули часы, которые я подарила ему на сорокалетие. Он носил их каждый день, но в тот момент будто забыл, откуда они взялись.
Мы приехали к дому после полудня.
Он стоял на тихой улице, среди старых тенистых деревьев. На веранде в горшке засох базилик, а у входа лежал коврик с выцветшими апельсинами. Я держала латунный ключ, однако не вставляла его в замок.
Елена открыла сама.
Ей было около семидесяти, на плечах — тёмно-фиолетовая кофта, а на пальце — пластырь, наклеенный неровно. Из глубины дома доносилось тихое постукивание, будто кто-то перебирал деревянные бусины.
— Вы новая хозяйка? — спросила она.
— Да. Меня зовут Маргарет.
— Я знаю. Нотариус звонил. Я собрала вещи, но…
— Вам не нужно собирать вещи.
Елена не сразу поняла.
— Но у меня нет денег на другой дом.
— Вам не придётся его искать.
В дверном проёме появилась молодая женщина в инвалидном кресле. Её волосы были собраны жёлтой заколкой, а на коленях лежала тетрадь с нотными знаками.
— Это моя дочь Лусия, — сказала Елена.
Я присела перед креслом.
— Здравствуй, Лусия.
— Вы будете жить здесь? — спросила она.
— Когда-нибудь. Но не сегодня.
— А мы?
— Вы тоже.
Елена прикрыла рот ладонью. Я увидела, как у неё задрожали плечи.
— Почему? — спросила она.
Я вспомнила собственную жёлтую кухню, проданную вместе с домом. Вспомнила кресло, которое нельзя было передвинуть, и фразу Рене о том, что я ничего не даю взамен.
— Потому что дом — это не только стены, — сказала я. — И потому что я слишком хорошо знаю, каково это — внезапно оказаться лишней в месте, которое считала своим.
Дэниел резко отвернулся.
Он ждал, что я использую дом против него. Не ожидал, что я использую его, чтобы стать другой.
Через два дня соглашение было подписано. Елена получила право жить в доме до конца жизни. Лусии оплатили место в дневном центре рядом с музыкальной школой. Часть широкой веранды переоборудовали под её занятия. Я сохранила за собой солнечную комнату и маленькую спальню наверху, но не стала забирать у них ни одного привычного стула.
Когда Дэниел узнал об условиях, он приехал один.
Он стоял у калитки, держа в руке мои старые ключи от их дома. На связке болелся пластиковый брелок с изображением кактуса — подарок, который когда-то сделал мне внук.
— Рене уехала к сестре, — сказал он.
— Я знаю.
— Она говорит, что ты уничтожила нашу семью.
— А ты что говоришь?
Он посмотрел на дом, где на веранде Лусия раскладывала ноты.
— Я говорю, что ты купила его у нас из-под носа.
— Я купила его у владельца. Ты только собирался.
— Мы внесли задаток.
— Деньги вернули продавцу. Это не даёт тебе права на мой дом.
Дэниел опустил взгляд на ключи.
— Я думал, ты не выдержишь одна.
— А потом решил, что я не должна выдержать и рядом с вами.
Он сжал связку так сильно, что пластиковый кактус треснул.
— Я испугался, мама.
— Чего?
— Что деньги изменят тебя. Что ты уйдёшь. Что у тебя появится жизнь, в которой я не буду нужен.
Я долго смотрела на его лицо. В нём был страх, но рядом со страхом всё ещё жила жадность. Одно не отменяло другого.
— Ты был мне нужен, Дэниел. Как сын. Не как распорядитель моей жизни.
Он вытер щёку рукавом.
— Можно мне увидеть детей?
— Это не мой дом, чтобы разрешать или запрещать. Но ты должен поговорить с ними сам. Не обещать им подарки. Не обвинять меня. Сказать правду.
— Какую?
— Что ты попросил бабушку уйти, потому что считал её обузой. Что потом хотел получить её деньги. И что она всё равно не выставила из дома женщину, которой никто не помог.
Дэниел побледнел.
— Ты хочешь, чтобы я так и сказал?
— Я хочу, чтобы дети услышали это от тебя, а не от случайного человека.
В этот момент на веранде Лусия нажала одну клавишу старого пианино. Нота вышла хриплой, но чистой. Елена улыбнулась ей и поправила жёлтую заколку в волосах.
Дэниел посмотрел туда, затем на меня.
— Ты правда оставишь этот дом им?
— Я оставлю его тем, кто умеет жить в нём, не превращая другого человека в вещь.
Он кивнул и пошёл к улице. У калитки остановился.
— Мам.
Я не ответила сразу.
— Что?
— Я не знаю, как это исправить.
— Начни с того, что не будешь просить меня сделать вид, будто ничего не случилось.
Он ушёл.
Я вошла на веранду. На столе лежала моя Библия, та самая, где когда-то был спрятан билет. Между страницами теперь хранился не билет, а лист с условиями соглашения. Латунный ключ лежал сверху, рядом с карандашом Лусии.
Елена принесла чай.
— Вы уверены, что хотите жить здесь? — спросила она.
Я услышала за стеной ровные удары клавиш и улыбнулась.
— Да. Но сначала хочу привыкнуть, что в этом доме никто не спрашивает, сколько места я занимаю.
Лусия сыграла ещё одну ноту. На этот раз она не дрогнула.
— Маргарет, — позвала она, — вы будете слушать мою пьесу?
Я села рядом с ней и положила латунный ключ на край нотной тетради.
— Буду, Лусия. Играй.
Пропустили начало?
