ЧАСТЬ 4

Я не стал спорить с матерью.

— Говори это следователю, — ответил я.

— Ты пожалеешь.

— Возможно. Но я больше не буду спасать тебя от твоих собственных слов.

Я отключил вызов.

Ханна смотрела на меня с больничной койки. В её руке стояла капельница, а на груди спал Оуэн, завернутый в белое одеяло.

— Что она сказала?

— Угрожала обвинить меня в том, чего я не делал.

Маркус забрал телефон.

— Теперь это тоже зафиксировано.

Через десять минут следователь попросил меня пройти в комнату для бесед. На столе лежала копия письма, отправленного с моего рабочего адреса, и распечатка перевода денег.

— Ваша мать знала пароль? — спросил он.

— Я не говорил его ей.

— Кто ещё мог знать?

Я вспомнил дни перед поездкой. Патриция несколько раз просила меня открыть рабочий компьютер, чтобы посмотреть фотографии Оуэна. Кортни тогда стояла рядом и шутила, что я храню слишком много паролей в одном месте.

— Кортни могла видеть экран.

Следователь кивнул.

— Она уже дала показания. Сначала отрицала, потом призналась, что пересылала вашей матери коды подтверждения.

Я закрыл глаза.

Кортни была той самой «другой голосом» на записи. Но она оказалась не единственным человеком в этой истории.

Мистер Белл работал частным посредником по семейным спорам. Патриция наняла его, чтобы подготовить фиктивное заявление об опеке и убедить меня, будто Ханна опасна для ребёнка. Он использовал мой служебный адрес, потому что Кортни передала ему доступ к электронной почте.

А перевод денег ушёл на счёт его помощника.

— Верните средства можно? — спросил я.

— Банк уже заблокировал перевод. Но нам понадобится ваше заявление.

Я подписал бумаги дрожащей рукой.

Впервые за много лет мой почерк выглядел неуверенным.

Утром Патрицию и Кортни вызвали на допрос. Мистера Белла задержали у здания суда, где он собирался подать поддельные документы на временную опеку.

Патриция всё ещё пыталась вернуть контроль.

Она звонила моей начальнице.

Писала соседям.

Отправляла длинные сообщения родственникам, в которых называла Ханну неблагодарной и опасной.

Но теперь каждое её слово становилось частью дела.

Через два дня мне разрешили забрать Ханну и Оуэна из больницы. Перед выпиской врач ещё раз осмотрел её запястья. Следы стали светлее, но не исчезли.

— Вам нужно восстановление и спокойствие, — сказала врач. — Никаких визитов людей, рядом с которыми вы чувствуете угрозу.

Ханна кивнула.

— Я поняла.

В машине она молчала почти всю дорогу.

Оуэн спал в кресле, и каждый его тихий вздох заставлял меня крепче сжимать руль.

— Ты злишься на меня? — спросил я.

— Да.

Ответ был спокойным.

— Я заслужил.

— Я звонила тебе три раза. Каждый раз твоя мать брала трубку. Ты мог приехать после первого звонка.

— Мог.

— Ты мог поверить мне, когда я сказала, что боюсь.

— Мог.

Она посмотрела в окно.

— Но ты не приехал.

Я не стал оправдываться.

Через неделю следователь устроил очную беседу с Кортни. Мы сидели в разных креслах. Между нами стоял диктофон.

— Вам включить запись? — спросил следователь.

Кортни побледнела.

— Нет.

— Тогда расскажите, что произошло.

Она сцепила пальцы.

— Мама сказала, что Ханна разрушает семью. Что если её не остановить, Итан останется без денег и без дома. Она велела мне поставить телефон в комнате и сообщать, когда Итан звонил.

— Вы знали, что Ханну удерживали силой?

Кортни заплакала.

— Я видела, как мама привязывала её руки ремнём от халата. Она сказала, что это ненадолго.

У меня пересохло во рту.

Ханна сидела рядом со мной и смотрела прямо перед собой.

— Почему вы не помогли? — спросил я.

Кортни подняла глаза.

— Я боялась матери.

— Ханна тоже боялась. Но она всё равно нашла способ записать правду.

Кортни опустила голову.

Тогда следователь включил запись.

Мы услышали голос моей матери со стороны. Не тот голос, которым она говорила со мной за семейным столом. Не заботливый. Не уверенный. В нём звучала холодная жестокость.

«Ты скажешь Итану, что сама не справилась. Если не скажешь, мы заберём ребёнка и выставим тебя из дома».

На записи Ханна плакала.

Патриция отвечала:

«Плачь тише. Твой сын не нуждается в такой матери».

Я слышал эти слова, сжимая кулаки под столом.

Но хуже всего было услышать собственный голос на записи. Ханна сохранила старый разговор, который произошёл за месяц до родов.

Я говорил ей:

«Ты преувеличиваешь. Мама просто хочет помочь».

Ханна отвечала:

«Она хочет, чтобы я исчезла из нашей семьи».

А я произносил:

«Если ты будешь постоянно обвинять её, однажды никто не захочет тебя слушать».

В комнате стало тихо.

Я впервые услышал себя со стороны.

Не мужа, который устал от семейного конфликта.

Не человека, пытающегося сохранить мир.

Труса, который требовал от жены терпеть, чтобы ему было удобнее.

Запись закончилась.

Ханна не повернулась ко мне.

— Я помню этот вечер, — сказала она. — После него я перестала рассказывать тебе всё.

— Мне жаль.

— Мне тоже.

Это было не прощение.

Но это был первый честный разговор между нами за долгое время.

Дом после нашего возвращения выглядел чужим.

На кухне всё осталось так, как было в день моего приезда: кружка Кортни возле раковины, засохший кусочек хлеба под столом, детская бутылочка на подоконнике.

Я прошёл в спальню.

На полу всё ещё лежала сломанная деревянная ножка от стула.

Я поднял её и вынес в мусор.

Ханна смотрела на меня из дверного проёма.

— Ты хочешь продать дом?

— Да.

— А если не получится быстро?

— Мы всё равно уедем.

Я не хотел, чтобы она снова вздрагивала от каждого звука за дверью.

Патриция больше не имела доступа к нашим ключам, счетам и документам. Но её отсутствие не сделало дом безопасным сразу.

Первые ночи Ханна просыпалась от малейшего скрипа.

Я ставил детскую кроватку рядом с нашей кроватью и проверял замок дважды.

Иногда она просила оставить дверь открытой.

Иногда — закрыть её.

Я делал именно то, о чём она просила.

Через три недели мы переехали в небольшой дом на окраине другого города. Там была узкая веранда, две спальни и окно на восток. По утрам солнце ложилось на пол золотым прямоугольником.

Ханна начала работать с психологом.

Я тоже.

На первой встрече я сказал, что не знаю, как снова стать мужем, которому можно верить.

Психолог ответила:

— Начните с того, чтобы перестать требовать доверия и каждый день становиться человеком, которому его можно вернуть.

Я запомнил эти слова.

Судебное разбирательство длилось несколько месяцев. Патрицию признали виновной в незаконном удержании, угрозах и попытке оформить опеку с помощью поддельных документов. Кортни получила наказание за участие и дала показания против посредника.

Я не присутствовал на каждом заседании.

Не потому, что мне было всё равно.

А потому, что моя жизнь больше не должна была вращаться вокруг них.

В один дождливый вечер Ханна спросила, хочу ли я прочитать письмо матери.

Оно лежало на столе, рядом с детскими кубиками.

Я открыл его.

«Итан, я всё равно твоя мать. Ты не можешь вычеркнуть меня из жизни. Привези Оуэна на один час. Я обещаю, что Ханна не узнает».

Я перечитал последнюю строчку.

Потом порвал письмо пополам.

— Что ты ответишь? — спросила Ханна.

— Ничего.

— Ты уверен?

— Да.

Она впервые за долгое время улыбнулась без усталости.

Прошло восемь месяцев.

Оуэн научился ходить вдоль дивана, цепляясь за его край. Он смеялся, когда я изображал поезд, и сердился, если я останавливался.

Ханна посадила на подоконнике горшки с мятой и базиликом. В доме пахло свежим хлебом, детским мылом и дождём.

Я сменил работу. Теперь у меня был небольшой склад рядом с домом, и я возвращался до ужина. По вечерам мы втроём гуляли до парка. Оуэн сидел в коляске, Ханна держала мою руку, а я больше не проверял телефон каждые две минуты.

Однажды утром выпал первый снег.

Оуэн прижал ладонь к стеклу.

— Белое, — сказал он.

— Снег, — ответила Ханна.

Я достал из шкафа зелёное одеяло, которое купил в день возвращения из поездки. Тогда оно пахло ванилью и новой тканью. Теперь Ханна аккуратно зашила на краю маленькую прореху, оставшуюся после той ночи.

Мы завернули в него Оуэна и вышли на веранду.

Телефон завибрировал в кармане.

Сообщение было от Патриции.

«Я изменилась. Дай мне один шанс».

Я показал экран Ханне.

— Ты хочешь ответить? — спросила она.

— Нет.

— Тогда не отвечай.

Я заблокировал номер.

Не из мести.

Из покоя.

Оуэн засмеялся, когда снежинка упала ему на нос. Ханна поправила край зелёного одеяла и прижалась плечом к моему плечу.