ЧАСТЬ 4
…я выхватила конверт из рук Элеоноры, но не успела разорвать край. Виктор уже нажал кнопку лифта.
— Остановись! — крикнула я.
Он обернулся.
На секунду мне показалось, что в его лице нет страха. Только раздражение человека, которому помешали закончить привычное дело.
— Не устраивай сцену в больнице, Лидия.
— Ты знал о болезни Джеммы?
Виктор посмотрел на конверт.
И этого взгляда хватило.
Габриэль рванулся к нему, но Элеонора удержала его за локоть.
— Не трогайте его. Пусть сам объяснит.
Лифт приехал, двери разошлись, но Виктор не вошёл. В коридоре пахло йодом, мокрой шерстью и кофе из автомата. За дверью операционной врачи продолжали бороться за Джемму.
Я вскрыла конверт.
Внутри лежала копия старой медицинской карты, датированная четырнадцатью годами ранее. Я узнала фотографию сестры на краю документа: Джемма тогда была подростком, с короткой стрижкой и смешной заколкой в форме жёлтой звезды.
В заключении говорилось о врождённом пороке сердца и необходимости регулярного наблюдения.
Ниже стояла подпись врача.
А рядом — подпись Виктора как официального представителя семьи.
— Почему этого нет в её нынешней карте? — спросила я.
Он молчал.
Элеонора забрала документ и прочитала его сама.
— Потому что он не передал сведения новым врачам.
— Зачем? — спросил Габриэль.
Виктор резко рассмеялся.
— Вы думаете, я хотел ей смерти?
— Тогда зачем ты скрывал диагноз? — спросила я.
Он провёл рукой по лбу.
— Потому что страховая компания отказалась бы оплачивать содержание фонда, если бы узнала о её состоянии.
Я не сразу поняла смысл этих слов.
— Ты получал деньги на её лечение.
— Я управлял фондом.
— И тратил их на себя.
— Я вкладывал их.
— В свою строительную фирму.
Виктор сжал челюсти.
Габриэль достал телефон и показал ему экран.
— Мы нашли переводы. Ты покупал материалы для своих домов деньгами Джеммы.
— Это были временные займы.
— За двенадцать лет? — спросила я. — И ни одного возвращённого рубля?
Он отступил.
— Если бы я не управлял деньгами, у неё не было бы ничего.
— У неё был бы дом бабушки, — сказала я. — Который ты пытался забрать.
Из-за двери вышла медсестра.
— Родились девочки. Обе дышат самостоятельно. Мы переводим их в отделение интенсивной терапии.
Я закрыла глаза.
Девочки.
Габриэль прижал ладонь к стене. Его плечи затряслись, но он не издал ни звука.
— А Джемма? — спросила я.
— Она тяжёлая, но стабильная. Ей нужно время.
Слово «стабильная» не обещало счастья, но подарило нам ещё несколько минут надежды.
Виктор воспользовался этим моментом и пошёл к лестнице. Я перегородила ему дорогу.
— Ты никуда не уйдёшь.
— Ты не имеешь права меня задерживать.
— Нет. Но у меня есть право сказать врачам, что ты скрыл её диагноз.
Он посмотрел на меня с ненавистью.
— Ты понятия не имеешь, что я делал для этой семьи.
— Тогда расскажи.
Он отвернулся.
И вдруг заговорил Габриэль:
— Он был не единственным, кто молчал.
Я повернулась к нему.
— Что ты имеешь в виду?
Габриэль достал из папки последний лист. Это была расписка, написанная им самим. Я прочитала дату и почувствовала, как внутри всё обрывается.
— Ты тоже знал о диагнозе.
— Да.
— С какого момента?
— Сразу после нашей свадьбы.
— И ничего мне не сказал?
— Джемма попросила.
Я ударила ладонью по стене.
— Вы оба решили, что я не заслуживаю правды?
— Она боялась, что ты снова станешь видеть в ней только больную сестру, которую нужно спасать, — сказал он. — Она хотела, чтобы ты пришла к ней как к взрослой женщине, а не как к ребёнку под стеклом.
Эти слова ранили сильнее признания Виктора.
Я вспомнила, как после свадьбы Джемма сама выбирала занавески, спорила с Габриэлем из-за цвета стен и смеялась, когда он не умел заплетать ей волосы. Я каждый раз спрашивала, не устала ли она. Не страшно ли ей. Не нужна ли помощь.
Я называла это заботой.
Возможно, иногда это было недоверием.
— Она любила тебя, — сказал Габриэль. — И хотела, чтобы ты увидела её жизнь, а не её диагноз.
Я посмотрела на закрытые двери отделения.
— А ты? Почему не сказал мне сам?
— Потому что однажды уже потерял тебя как подругу. Я боялся потерять и Джемму, если превращу наш брак в постоянную борьбу против всех.
— Ты не имеешь права принимать решения за нас обеих.
— Знаю.
Это было первое честное слово, которое он сказал за весь день.
Виктор воспользовался нашей паузой и толкнул меня плечом. Но у лестницы его ждала женщина в сером костюме. Я узнала её: представительница службы защиты детей, которой Элеонора отправила заявление Джеммы.
— Господин Виктор, вы должны остаться для беседы, — сказала она.
— Я родственник.
— Вы указаны в документах как лицо, пытавшееся получить контроль над детьми и имуществом матери.
Он побледнел.
— Это семейное дело.
— Пока мать без сознания, безопасность детей — не семейная тайна.
Виктор посмотрел на меня.
— Ты всё разрушила.
Я ответила не сразу.
— Нет. Я просто перестала закрывать глаза.
Его увели не в наручниках и не под вспышки камер. Он шёл сам, прижимая к груди кожаный портфель, в котором ещё утром собирался забрать чужое будущее. Внизу его ждали проверка счетов, отмена доверенностей и долгий разговор о деньгах, которые он называл займами.
Но самым страшным для него оказалось не это.
Через два дня нотариус подтвердил: дом у озера принадлежал Джемме, а её фонд был заморожен до полного расследования. Строительная фирма Виктора лишилась доступа к счетам. Элеонора передала все документы и дала показания о том, как Джемма приходила к ней, сжимая жёлтый мешочек с красными рыбками.
Габриэль приходил в больницу каждый день.
Он сидел возле кувезов дочерей и учился различать их по тонким браслетам на запястьях. Одну назвали Мией, другую — Ноэль. Джемма выбрала эти имена ещё до родов, потому что говорила: «У каждой девочки должно быть своё звучание».
На третий день сестра открыла глаза.
Я была рядом.
Она долго смотрела на меня, будто пыталась вспомнить, где находится. Потом её губы дрогнули.
— Девочки?
— Дышат. Обе.
Джемма закрыла глаза и заплакала.
Габриэль стоял у кровати, не решаясь коснуться её руки.
Она заметила его.
— Ты рассказал?
— Да.
— Всё?
— Почти.
Джемма посмотрела на меня.
— Я хотела сказать сама.
— Почему не сказала?
Она с трудом подняла руку. Я вложила в неё свою ладонь. Её пальцы были холодными, но держали меня крепко.
— Ты всегда смотрела на меня так, будто я могу разбиться.
Я отвернулась, чтобы она не увидела слёз.
— Я боялась за тебя.
— Я знаю.
— Но ты всё равно должна была рассказать.
— Да.
Габриэль опустился на стул.
— Я тоже должен был.
Джемма перевела взгляд с него на меня.
— Я не вышла за него, чтобы он меня спасал.
— Я знаю, — сказала я.
— Я вышла, потому что он смешно танцует и всегда оставляет носки возле кровати.
Габриэль впервые за двое суток улыбнулся.
— Это ужасно несправедливо. Я думал, дело в моей доброте.
— В носках, — прошептала Джемма.
Мы засмеялись. Очень тихо, чтобы не потревожить аппараты.
Потом она попросила меня принести жёлтый мешочек. Я достала его из сумки, куда положила после больничного коридора.
Джемма открыла его и вынула серебряную заколку. Та самая, подаренная мной много лет назад. На обратной стороне я когда-то нацарапала иголкой две буквы: «Л. Д.» — Лидия и Джемма.
— Я хранила её, — сказала сестра. — Потому что ты была моей первой лучшей подругой.
Я прижалась лбом к её руке.
— А Габриэль?
— Он второй.
— Я всё слышу, — пробормотал он.
Джемма улыбнулась и попросила поставить заколку рядом с фотографией девочек. Я сделала это сама. Серебро блеснуло под лампой, а на снимке две крошечные ладони почти касались друг друга через прозрачную стенку кувеза.
Позже Габриэль вышел со мной в коридор.
— Я не знаю, сможешь ли ты простить меня, — сказал он.
— Я тоже не знаю.
— Но я больше не буду говорить за Джемму.
— И за меня.
— И за тебя.
Мы остановились у автомата с кофе. На его манжете всё ещё оставалось маленькое бурое пятно, которое не отстиралось даже после двух стирок.
— Она выбрала тебя, — сказала я. — Но это не значит, что ты имел право превращать меня в последнего человека, которому можно доверять.
— Я понимаю.
— Тогда докажи это не словами.
— Как?
— Отдай Джемме все документы. Пусть она сама решит, что делать с домом, фондом и Виктором.
Он кивнул.
— Сделаю.
Он сдержал обещание.
Когда Джемма смогла сидеть, нотариус принёс ей бумаги прямо в палату. Она читала медленно, спрашивала о каждом пункте и сама подписывала решения. Дом у озера она оставила себе, часть фонда направила на лечение детей, а ещё одну часть — на программу, помогающую взрослым людям с особенностями самостоятельно распоряжаться деньгами и жильём.
Виктор пытался оспаривать документы, но его собственные переводы и подписи разрушили его защиту быстрее любых громких обвинений. Самым тяжёлым для него оказалось признать не то, что он украл деньги, а то, что Джемма больше не нуждалась в его разрешении на собственную жизнь.
Габриэль не стал просить у меня прежней дружбы.
Он просто каждый день приносил Джемме свежие фрукты, менял дочерям подгузники и записывал в блокнот все вопросы для врачей. Без обещаний. Без красивых речей.
А я научилась спрашивать сестру не «тебе помочь?», а «чего хочешь ты?».
Однажды вечером Джемма позвала меня к кувезам. Девочки спали, сжав крошечные пальцы. На полке рядом лежал жёлтый мешочек, а серебряная заколка отражала свет медицинской лампы.
— Лидия, — сказала Джемма, — когда я выйду отсюда, мы поедем к озеру.
— Все вместе?
— Конечно. Но Габриэль будет готовить.
— Тогда я возьму с собой огнетушитель.
— Я слышал! — донеслось из коридора.
Джемма засмеялась, и одна из девочек шевельнулась во сне.
Я посмотрела на сестру, на две прозрачные стенки и на маленькую серебряную заколку между ними.
Джемма протянула руку к фотографиям дочерей и сказала:
— Теперь пусть каждый узнает, что я сама выбрала их имена.
И я положила её ладонь поверх стекла — туда, где две крошечные девочки впервые держались за один и тот же свет.
Пропустили начало?
