ЧАСТЬ 4

Сообщение от Виктора Хейла исчезло с экрана, но я успел запомнить каждое слово.

Маркус всё ещё лежал на лестнице. Его рука была прижата к полу моим коленом, а ключ с якорем блестел между нами.

— Где Виктор? — спросил я.

— Ты уже знаешь ответ.

— Нет. Я знаю только, что он решил спрятаться за моими детьми.

— Он не прячется, Доминик. Он заканчивает то, что начала Изабель.

За моей спиной раздался плач Норы. Я обернулся.

Охранник сжимал её слишком крепко. Грейс била его деревянной ложкой по запястью, но мужчина не отпускал ребёнка.

— Отпусти девочку, — сказал я.

— Мне приказали забрать их всех.

— Кто приказал?

Он посмотрел на Маркуса.

Маркус ничего не ответил.

Я достал из кармана телефон и включил громкую связь. Ещё до возвращения домой я отправил автоматическое сообщение своему заместителю: если связь с телефоном прервётся, запись разговора и сведения о счетах уйдут в редакцию и на счета нескольких независимых организаций. Я сделал это после того, как увидел вскрытый кабинет.

Теперь запись шла вживую.

— Ещё один шаг с ребёнком, — произнёс я, — и все узнают, кому ты звонил в день смерти Изабель.

Охранник ослабил руки.

Грейс вырвала Нору и прижала к себе.

В этот момент Софи выбежала из кладовой. Она схватила со стола тяжёлую фарфоровую сахарницу и бросила её в окно сигнализации. Раздался оглушительный звон.

Снаружи завыли сирены охраны.

Мужчина у лестницы отступил. Маркус попытался подняться, но я вывернул ему руку за спину и надел пластиковые стяжки, которые он принёс для нас.

Оливия стояла у стены, бледная, но не пряталась.

— Это он, папа, — сказала она. — Он был в машине.

Я посмотрел на Маркуса.

— Ты слышал?

— Дети ничего не понимают.

— Они понимали больше, чем все взрослые в этом доме.

Эдвард спустился медленно, держась за перила. Каждый шаг давался ему тяжело.

— Маркус был не главным, — сказал он.

Грейс резко повернула голову.

— Что вы сказали?

Старик посмотрел на меня.

— Я видел, как после выстрела к Маркусу подошёл Виктор. Он забрал пистолет и сказал: «Если Доминик узнает о счетах, следующими будут девочки».

Маркус закрыл глаза.

— Виктор обещал, что их не тронут.

— Поэтому ты помогал ему четырнадцать месяцев? — спросил я.

— Я охранял их.

— Ты запугивал их.

— Я не убивал Изабель.

— Но оставил убийцу рядом с нами.

Это было самое страшное признание. Не потому, что Маркус оказался чудовищем. А потому, что он всё это время убеждал себя, будто страх — это разновидность защиты.

Я позвонил начальнику городской службы безопасности, которому доверял лично, и передал ему адрес фонда. Не просил устроить спектакль. Не требовал мести. Просто сказал, что там находятся документы, которые должны попасть в руки тех, кто умеет сохранять их неизменными.

Потом мы поехали в фонд.

Грейс осталась с девочками в защищённой комнате. Эдвард настоял, чтобы ехать вместе с нами. Он держал на коленях папку Изабель и всё время поглаживал её край большим пальцем.

Фонд располагался в старом кирпичном здании возле реки. Было без четверти шесть вечера, когда мы вошли в главный зал. Виктор стоял у стола с открытым сейфом.

Он не пытался убежать.

На столе лежали две папки и фотография Изабель с девочками.

— Ты пришёл один? — спросил он.

— Нет.

Позади меня остановились Грейс, Эдвард и мои дочери. Я не хотел брать их внутрь, но Софи сама сказала, что больше не позволит взрослым говорить за неё.

Виктор посмотрел на неё и побледнел.

— Я не причиню вам вреда.

— Ты уже причинил, — ответила Софи.

Её голос дрожал, но не ломался.

Виктор опустил глаза.

— Изабель собиралась рассказать тебе о переводах. Она нашла счета, но не знала, что деньги уходили не мне.

Он открыл первую папку.

Там были платежи на счета Маркуса, Виктора и человека по имени Леон Романо — моего младшего брата, погибшего семь лет назад в аварии.

Я уставился на подпись.

— Леон умер до создания фонда.

— Его имя использовали через подставную компанию, — сказал Виктор. — Изабель узнала, что деньги предназначались для выкупа твоего бизнеса. Твой дядя хотел лишить тебя контроля над компанией и собирался объявить тебя неспособным управлять делами после её смерти.

Я почувствовал, как холодеют пальцы.

— Дядя Альберто?

Виктор кивнул.

— Он заказал разговор. Маркус должен был заставить Изабель подписать отказ от проверки счетов. Но она отказалась. Тогда Альберто приказал стрелять. Я был там. Я мог остановить его, но испугался.

— А потом ты продолжил красть деньги.

— Я пытался купить себе время.

— За счёт моей жены и моих детей?

Виктор сжал папку.

— Изабель оставила вторую половину правды не в сейфе. Она отдала её человеку, которого никто не замечал.

Он посмотрел на Эдварда.

Старик достал из кармана маленькую жестяную коробку из-под леденцов. Внутри лежала флешка с документами и письмо, написанное рукой Изабель.

Я развернул лист.

«Доминик, если ты читаешь это, значит, девочки снова заговорили. Не преследуй того, кто стрелял первым. Сначала защити тех, кто остался рядом с ними. И спроси, почему они молчали».

Я поднял взгляд на Маркуса, которого привезли следом под охраной.

— Почему ты молчал?

Он ответил не сразу.

— Потому что Альберто держал мою дочь. Она была в закрытой клинике под чужим именем. Он обещал убить её, если я заговорю.

Грейс резко вдохнула.

— Где она сейчас?

— В клинике Святой Агнессы. Я не знаю, жива ли.

Виктор отвернулся.

Я понял, что передо мной не оправдание, а ещё одна жертва, которая сама стала частью преступления. Это не делало Маркуса невиновным. Но означало, что история не закончится его падением.

Я отправил документы людям, которые могли защитить дочь Маркуса и передать материалы по Альберто тем, кто будет действовать открыто. Затем позвонил в клинику.

Дежурная сестра долго проверяла список.

— Девушка по имени Мара Вейл действительно у нас, — сказала она. — Она жива. Сегодня утром спрашивала, почему отец не приезжает.

Маркус закрыл лицо ладонями.

Грейс положила руку ему на плечо, но он отстранился.

— Я не заслуживаю, чтобы она меня увидела.

— Это решать ей, — ответил я. — Но ты поедешь туда и скажешь ей правду.

— А если она отвернётся?

— Тогда ты останешься и впервые примешь её решение, не пряча за ним чужую угрозу.

Виктора увезли не под крики и не под вспышки камер. Он сам передал ключи от счетов и подписал признание в финансовых махинациях и сокрытии нападения. Альберто исчез до рассвета, но его активы уже нельзя было спрятать: Изабель предусмотрела и это, создав цепочку распоряжений, которая срабатывала после подтверждения смерти.

Маркус уехал в клинику под присмотром людей, которым я доверял. Его ждало наказание, но не за то, что он был слабым. За то, что превратил свой страх в клетку для моих дочерей.

Грейс осталась в доме.

Не как служанка.

Я предложил ей возглавить семейный фонд Изабель, но она ответила, что сначала хочет закончить работу, ради которой пришла: вернуть девочкам право говорить без оглядки на коридоры.

Вечером мы снова собрались на кухне. На столе стояла разбитая сахарница, склеенная золотой полоской. Нора рисовала на ней маленькие окна, Оливия раскладывала карточки с именами, а Софи держала в руках латунную пчелу.

— Папа, — сказала она, — а мама знала, что мы однажды всё расскажем?

Я провёл пальцем по краю её рисунка.

— Она на это надеялась.

— Тогда поставь её песню.

Я включил старую музыкальную шкатулку Изабель. Мелодия вышла хриплой и неровной, потому что механизм давно заедал.

Нора первой подхватила слова.

Оливия присоединилась следом.

Софи посмотрела на меня и запела громче всех:

— Ты моё солнце, моё единственное солнце…

За окном внизу охрана меняла посты. В коридоре больше никто не стоял, прислушиваясь к детским голосам.

Эдвард сидел у двери и держал жестяную коробку на коленях.

Грейс смотрела на девочек, а я — на портрет Изабель, снятый со стены после обнаружения сейфа.