ЧАСТЬ 4
На обороте было написано имя: доктор Леонард Кроу.
Я знала его.
Не лично. Его имя встречалось в газетах рядом с фотографиями лабораторий, закрытых после скандала с незаконными испытаниями лекарств.
— Кто он? — спросила я.
Артур не смотрел на меня.
— Человек, который разработал метод лечения Джулиана.
— И который требует забрать моего сына?
— Он считает, что ребёнок может стать носителем редкой генетической особенности. Ему нужны клетки для исследований.
Мой сын снова закашлялся. Монитор зазвенел тревожнее, и Моника прижала датчик к его крошечной груди.
— Давление падает, — сказала она.
Я почувствовала, как у меня немеют пальцы.
— Делайте что-нибудь!
Артур уже надевал перчатки.
— Увозим его в кардиологическую реанимацию.
— Вы будете его оперировать?
— Если вы разрешите.
Я посмотрела на мужчину, который семь месяцев молчал о Джулиане, а теперь держал жизнь моего ребёнка в своих руках.
— Почему я должна вам доверять?
Артур снял с шеи больничный пропуск. Пластиковая карточка ударилась о металлическую пряжку халата.
— Не должны. Поэтому я отойду от операции. Позову доктора Самиру Хаддад. Она не подчиняется мне и не работала с картой Джулиана.
Это был первый поступок, который не требовал от меня веры.
Он отступил.
Моника и Самира увезли сына. Колёса каталки загрохотали по коридору, а я осталась рядом с Мартой и Артуром, босая, в больничной рубашке, с горчичным шарфом на коленях.
— Расскажите всё, — сказала я.
Марта села на край стула.
— Леонард Кроу работал с Артуром над исследованием наследственных болезней. Джулиан был первым пациентом, которому они предложили экспериментальное лечение.
— Предложили? — переспросила я.
Артур провёл рукой по лицу.
— Я подписал согласие на подготовительный этап, когда Джулиану было восемнадцать. Тогда мы ещё не знали, что некоторые документы требуют отдельного разрешения.
— А потом?
— Потом Кроу стал использовать образцы пациентов без их согласия. Я узнал об этом и прекратил сотрудничество.
— Но почему его имя оказалось на документе Джулиана?
Марта достала из пакета тонкую папку.
— Потому что Кроу не прекращал. Он связался с Джулианом напрямую и предложил лечение. Джулиан согласился, если его данные удалят из исследовательской базы после процедуры.
— Он хотел жить ради ребёнка, — сказала я.
— Да.
Артур сжал ладони.
— Я узнал слишком поздно. Когда приехал в клинику, Джулиан уже был без сознания. Кроу сказал, что состояние стабильно, но потребовал подписать документы о передаче образцов. Я отказался.
— И что вы сделали?
— Забрал Джулиана оттуда. Но по дороге ему стало хуже.
Я закрыла глаза.
Теперь я понимала, почему всё выглядело так, будто Джулиан просто исчез. Артур не оправдывался. Он признавал, что каждый его страх превращался в новую ложь.
— Где он умер? — спросила я.
— В машине скорой помощи. В трёх кварталах от этой больницы.
Я прижала шарф к груди.
— И вы никому не сказали?
— Я хотел сначала найти вас. Кроу угрожал, что заберёт все медицинские материалы и заявит, будто вы не способны заботиться о ребёнке. Я боялся, что он доберётся до вас раньше меня.
— Поэтому вы позволили мне думать, что Джулиан меня бросил?
— Я ошибся.
— Вы украли у меня семь месяцев ожидания.
Он опустил голову.
— Знаю.
Из реанимации выбежала Самира.
— Эвелин, нам нужна ваша подпись. У мальчика редкий приступ, но мы успели стабилизировать ритм. Ему требуется процедура через несколько минут.
Я подписала согласие. Ручка дрожала так сильно, что буквы поплыли.
— Он выживет?
Самира посмотрела прямо на меня.
— Шансы хорошие. Но нам потребуется генетическое обследование. Без него мы будем действовать вслепую.
Артур достал из папки небольшой конверт, не похожий на больничные документы. На нём стояла подпись Джулиана.
— Это он передал Марте в последнюю ночь, — сказал Артур. — Я не открывал.
— Почему?
— Потому что там написано: «Эвелин лично».
Я взяла конверт. Бумага была мягкой от долгого хранения, уголок надорван. Внутри лежал короткий лист.
«Эвелин, если ты читаешь это, значит, я не успел вернуться. Я не уходил от тебя. Я испугался, что мой отец снова решит, что лучше знает, как спасти меня. Если у нас родится сын, назови его тем именем, которое выберешь сама. И не отдавай его людям, которые называют страх заботой».
Ниже стояло ещё несколько строк.
«Но если Артур всё-таки придёт к тебе, выслушай его. Он виноват, но он единственный, кто знает, как остановить Кроу».
Я перечитала письмо дважды.
Артур стоял напротив, ожидая не прощения, а решения.
— Вы знали, что Джулиан попросил меня выслушать вас?
— Нет.
— И всё равно пришли.
— Потому что сегодня увидел его лицо у вашего сына. Я понял, что больше не могу прятаться.
Из операционной донёсся короткий сигнал. Затем ещё один. Самира выглянула в коридор и подняла большой палец.
— Ритм восстановлен. Процедура прошла успешно.
У меня подкосились ноги. Марта подхватила меня за локоть.
Я заплакала не от облегчения. Не только от него.
Я плакала по мужчине, который ушёл, потому что боялся смерти, и по женщине, которая семь месяцев разговаривала с ребёнком внутри себя, не зная, что отец пытался оставить ему защиту.
Артур подошёл ближе.
— Я не прошу называть меня дедушкой.
— Хорошо.
— И не прошу впускать меня в вашу жизнь.
— Это тоже хорошо.
— Но я хочу оплатить лечение. Не из фонда больницы. Из своих денег. И передать вам все документы по делу Кроу.
Я посмотрела на него.
— А потом?
— Потом вы решите сами.
Через час Самира разрешила мне войти в палату интенсивного наблюдения. Сын лежал под прозрачным колпаком, с крошечным пластырем на груди. Его пальцы сжались вокруг моего указательного пальца.
Артур остановился у порога.
Я не приглашала его ближе.
Но и не попросила уйти.
Он положил на стол папку Джулиана. Сверху лежала старая фотография мальчика у бассейна — та самая, где он смотрел в объектив с упрямым выражением лица.
Я взяла фотографию и перевернула её.
На обороте, под детской надписью, была приписка взрослой рукой:
«Когда-нибудь я научусь говорить правду до того, как станет поздно».
Мой сын тихо вздохнул во сне.
А я впервые назвала его имя — имя, которое выбрала сама и никому не отдала: «Илай».
Артур услышал и прикрыл глаза.
За стеклом медицинского колпака сердце Илая отбивало ровный ритм.
И на мониторе зелёная линия продолжала писать первую главу, которую Джулиан уже не успел рассказать.
