ЧАСТЬ 4
…а фамилия нотариуса, который заверил мамину подпись.
Я записала её на обороте банковской квитанции. В прачечной стало тесно от чужого дыхания, запаха порошка и страха.
— Ты сказал, что всё сделал сам, — произнесла я.
Андрей поднялся с ведра.
— Я и сделал.
— Тогда почему заявление подал нотариус?
— Потому что он помогал мне оформлять кредит.
— Ты его просил продать гостиницу?
Андрей посмотрел на коробку, на письмо матери, на дочь. Потом сел обратно.
— Да.
Маша отступила к стене.
— Ты хотел продать её целиком?
— Долг нужно было закрыть сегодня.
— А если бы не получилось?
— Я бы уехал с тобой.
— Куда?
— В другой город. Там есть клиника.
Она коротко рассмеялась, но в этом звуке не было веселья.
— Ты даже не сказал мне, что продаёшь место, где я выросла.
— Я хотел, чтобы ты жила.
— А я хотела знать, что происходит со мной.
Эти слова ударили его сильнее, чем обвинение. Андрей отвернулся к окну прачечной, где под стеклом дрожала тёмная вода в водосточной трубе.
Я позвонила в банк и попросила приостановить оформление. Специалист ответил, что одного письма недостаточно: требовались оригинал маминого заявления, свидетели и подтверждение долей.
— У меня есть всё, — сказала я.
— У вас есть копии. Оригинал должен быть предъявлен лично.
— Мама умерла.
— Тогда нотариально заверенная копия из архива.
Мы вышли из прачечной в одиннадцать сорок. На стойке регистрации лежал мамин вязаный чехол для ключа. Андрей оставил его там, когда менял замки. Я сняла чехол и положила в карман.
— Куда мы едем? — спросила Маша.
— В нотариальную палату.
— А потом?
— В банк.
Андрей преградил нам путь.
— Кира, если ты сейчас всё расскажешь, кредит закроют, а лечение Маши прекратят.
— Нет. Если я сейчас промолчу, ты продашь гостиницу, а лечение всё равно не оплатишь. Ты уже передал деньги человеку, который не собирался ждать.
Андрей резко побледнел.
— Откуда ты знаешь?
— В маминой коробке лежала расписка.
Я достала её. На бумаге стояла фамилия частного кредитора, которому Андрей обещал отдать часть суммы ещё до продажи. Он заложил гостиницу дважды: один раз банку, второй — человеку, который теперь требовал немедленного расчёта.
Галина Петровна перекрестилась.
— Вот почему он торопился.
Андрей схватился за край стойки.
— Он угрожал Маше.
— И ты решил, что угрозу можно передать мне, — сказала я.
— Я не знал, что ещё делать.
— Можно было сказать правду.
— Ты бы меня возненавидела.
— Сейчас я ненавижу не тебя. Я ненавижу те месяцы, когда ты смотрел мне в глаза и делал вид, что мама сама выбрала тебя.
Мы приехали к нотариальной палате без пятнадцати два. В коридоре пахло мокрой шерстью и старой бумагой. Нотариус Сергей Левин вышел нам навстречу в безупречно выглаженной рубашке.
— Кира Андреевна, вы всё неправильно поняли, — сказал он.
— Тогда объясните, почему ваша фамилия стоит в заявлении на продажу.
Он посмотрел на Андрея.
— Мы договаривались, что вы не приведёте сестру.
Маша резко вдохнула.
Андрей закрыл лицо ладонью.
Вот так он выдал всё сам.
Левин попытался уйти, но Галина Петровна встала в дверях.
— Сначала верните оригинал.
— Какой оригинал?
— Тот, что вы забрали из больницы, — ответила она. — Я видела, как вы вынесли его в кожаной папке.
Нотариус дёрнул плечом.
— Вы ошибаетесь.
— Нет. У вас на пальце было такое же пятно от фиолетовой копировальной бумаги, как у Андрея. Я тогда ещё подумала, что вы оба испачкались о печать.
Он замер. Не потому, что признался. Просто Галина Петровна назвала деталь, которую невозможно было придумать после разговора.
Через час в архиве нашли оригинал. Мама действительно отказалась передавать гостиницу Андрею. Подпись в договоре была выведена с листа, который Левин принёс ей на подпись в больницу, а затем заменил последнюю страницу.
Но главным оказался другой документ.
Мама заранее составила условие семейного управления: если кто-то попытается продать имущество в обход остальных, его доля переходила в медицинский фонд для Маши.
Андрей прочитал это дважды.
— Она всё предусмотрела.
— Она знала тебя, — сказала я.
— Она знала, что я могу сорваться.
— Она знала, что ты любишь дочь сильнее, чем умеешь просить помощи.
Он поднял глаза.
— Ты правда отдашь мою долю фонду?
— Да.
— Тогда я потеряю всё.
— Ты потеряешь только то, что пытался получить обманом. Лечение Маши оплатят из твоей доли. Гостиница останется общей. Но управлять ею ты больше не будешь.
— А ты?
Я посмотрела на мамин документ.
— Я буду управлять не одна. Маша станет совладелицей, когда ей исполнится восемнадцать. И никто больше не будет решать за неё, что ей знать.
Маша заплакала. Андрей хотел подойти к ней, но остановился в двух шагах.
— Я боялась не болезни, — сказала она. — Я боялась, что ты опять всё решишь и назовёшь это любовью.
Он опустился перед ней на колени прямо в архивном коридоре.
— Я не умею иначе.
— Тогда учись.
Она не обняла его. И это было честнее любого примирения.
К четырём часам банк получил заверенные документы, нотариус потерял право вести сделку, а заявление на продажу отозвали. Кредит не исчез, но его условия изменили: платежи перенесли, а деньги из Андреевой доли направили прямо в клинику, минуя его счета.
Вечером мы вернулись в гостиницу. Андрей снял новые замки и положил ключи на стойку.
— Я уеду с Машей на лечение, — сказал он. — Но вернусь, если она позволит.
— Возвращайся не хозяином.
— А кем?
Я достала из кармана вязаный чехол с деревянной пуговицей в форме чайника и надела его на ключ от номера двенадцать.
— Тем, кто сначала спрашивает.
Маша взяла ключ и повесила его себе на шею. Маленькая пуговица ударилась о молнию её куртки.
— Мама оставила ещё одну записку, — сказала она.
— Где?
— В тетради. Я нашла её, пока мы ехали.
Она протянула мне лист. Почерк был неровный, но я сразу узнала каждую букву.
«Кира, если вы всё-таки поссоритесь, не продавай гостиницу. Пусть Маша однажды сама решит, что с ней делать. Только не отдавай ей ключ раньше времени».
Я посмотрела на ключ у Маши на шее.
— Похоже, ты уже нарушила мамино условие.
Маша улыбнулась сквозь слёзы.
— Я делаю это постоянно.
За стойкой загудел старый холодильник. В столовой кто-то поставил на плиту чайник. А на ключе от номера двенадцать маленькая деревянная ручка тихо качалась из стороны в сторону, будто мама всё ещё проверяла, кто вошёл в её дом.
Пропустили начало?
