ЧАСТЬ 4
На конверте было написано моё имя почерком Итана.
Я узнала его сразу.
Он всегда наклонял буквы вправо, словно каждая строчка куда-то спешила.
Доктор Волков положил конверт на стол.
— Мы нашли его сегодня утром, — сказал он. — Он хранился в личном шкафчике вашего брата. Итан просил открыть его только в случае, если финансирование программы окажется под угрозой.
Даниэль сделал шаг к столу.
— Что там?
— Это не вам решать, — ответила я.
Он остановился.
Я вскрыла конверт сама.
Внутри лежал лист из школьной тетради и маленький металлический жетон от камеры хранения. На жетоне был выгравирован номер семьсот четырнадцать.
Письмо начиналось без приветствия.
«Эмма, если ты читаешь это, значит, Даниэль всё-таки рассказал тебе правду. Не сердись на него за то, что он пытался купить тебе время. Он всегда был плох в словах и хорош в том, чтобы делать глупости с большими последствиями».
У Даниэля дрогнули губы.
Я продолжила читать.
«Но не позволяй ему решать, нужна ли тебе жизнь. Это должна решить ты. В ячейке лежит то, что я собирал почти год».
Ванесса закрыла рот ладонью.
— Он никому не говорил о накоплениях, — прошептала она.
Мы поехали на вокзал. Я сидела сзади, прижимая письмо к груди. Даниэль вёл машину слишком быстро, но ни разу не включил музыку. На светофоре его руки заметно дрожали.
— Остановись, — сказала я.
— Нам нужно успеть.
— Я не сказала, что отказываюсь.
Он посмотрел на меня в зеркало.
— Что?
— Я сказала, остановись. Мне нужно дышать.
Он съехал к тротуару и заглушил двигатель.
В салоне пахло кофе и кожей.
— Я не знаю, смогу ли простить тебя, — сказала я.
— Не проси себя об этом.
— И не знаю, хочу ли остаться с тобой.
— Я не буду просить.
— Но операцию я сделаю.
Даниэль закрыл глаза.
— Спасибо.
— Не благодари. Это не для тебя.
— Я знаю.
На вокзале ячейка номер семьсот четырнадцать оказалась в старом крыле, рядом с автоматами для хранения багажа. Внутри лежали папки, медицинские счета и банковские выписки. Итан собирал деньги для фонда, который помогал больным детям оплачивать лечение.
За последний год он продал свою машину, отказался от дорогого протеза и перевёл туда почти все сбережения.
В последней папке лежал список пациентов.
Моё имя стояло первым.
— Он хотел оплатить твою операцию сам, — сказал доктор Волков, приехавший вслед за нами. — Но не успел собрать нужную сумму.
Даниэль взял выписку.
— Сколько не хватает?
Доктор назвал сумму.
Даниэль усмехнулся без радости.
— Я продал компанию дешевле этой цифры.
— Ты не обязан отдавать последнее, — сказала я.
— Обязан.
— Нет. Итан просил меня выбрать жизнь, а не стать причиной твоего уничтожения.
Ванесса достала из сумки папку.
— Тогда есть другой вариант.
Мы посмотрели на неё.
— Я не говорила Даниэлю, потому что знала: он откажется. Фонд может восстановить финансирование, если будет создан отдельный счёт для всех пациентов программы. Итан оставил достаточно денег, чтобы начать его. Но потребуется человек, который публично расскажет, почему фонд прекратил выплаты.
— Ты хочешь, чтобы я выступила? — спросила я.
— Только если сама решишь.
Я вспомнила, как Итан записал сто поздравлений, будто мог заранее отправить мне целую жизнь. Я вспомнила его голос за дверью больничной палаты и то, как он шутил, когда ему было больно.
— Я выступлю, — сказала я.
Даниэль резко повернулся.
— Тебе нельзя сейчас волноваться.
— Мне нельзя молчать.
Через два часа мы сидели в кабинете фонда. Перед нами были директор, два попечителя и юрист. На столе стоял мой телефон, а рядом — письмо Итана.
Директор пытался говорить мягко.
— Мы не можем продолжать финансирование без подтверждения частного взноса.
Я положила перед ним банковские выписки.
— Частный взнос есть. Он собран моим братом для таких пациентов, как я.
— Этого недостаточно.
— Тогда добавьте деньги, которые мой муж выручил за продажу компании.
Даниэль поднял голову.
— Эмма…
— Ты ведь хотел спасти меня любой ценой?
— Да.
— Тогда спаси не только меня.
Он передвинул к директору подписанные документы.
Ванесса положила рядом заявление о нарушениях фонда. Оказалось, финансирование остановили не из-за нехватки денег. Директор фонда перевёл часть средств в дочернюю организацию, принадлежавшую его родственнику. Ванесса обнаружила это, когда проверяла документы для Даниэля.
Директор вскочил.
— Вы не понимаете, с кем связываетесь!
— Понимаю, — сказала я. — Поэтому и пришла не одна.
Юрист фонда быстро забрал бумаги. Попечители начали спорить. Доктор Волков потребовал немедленно восстановить программу. Даниэль стоял рядом со мной, но не касался меня.
Через сорок минут решение приняли.
Финансирование вернули.
Операцию назначили на утро.
Перед клиникой Даниэль остановился у лестницы.
— Я могу уйти, если ты этого хочешь.
— Куда?
— В гостиницу. В другой город. Куда угодно.
— Уйди от меня как муж, — сказала я. — Но останься как человек, который подписал гарантию и должен помочь другим пациентам.
Он кивнул.
— А Ванесса?
— Она будет руководить проверкой фонда.
Даниэль тяжело выдохнул.
— Ты действительно больше не ревнуешь?
— Нет. Я видела, что ты потерял. И вижу, что потеряла я.
— Что мы потеряли?
Я посмотрела на его руки.
— Четыре года, которые нельзя вернуть букетом, деньгами или операцией.
Он опустил голову.
— Я знаю.
Наутро, перед операционной, я достала из кармана телефон. В нём всё ещё хранилось последнее голосовое сообщение Итана.
Я включила его для Даниэля.
— С днём рождения, маленькая сестра. Не забудь съесть торт. Я записал для тебя сто поздравлений…
Запись оборвалась на его смехе.
Даниэль отвернулся, но я не стала утешать его. Он должен был услышать этот смех до конца.
Доктор Волков позвал меня.
— Эмма, пора.
Я пошла к операционной, а Даниэль остался у стены. В его руке был тот самый помятый лист с моими похоронными инструкциями. Я увидела, как он сложил его вчетверо и убрал во внутренний карман.
— Не выбрасывай, — сказала я.
Он поднял глаза.
— Почему?
— Чтобы помнить: однажды ты пришёл слишком поздно.
Я вошла в палату.
Операция длилась девять часов. Когда я проснулась, первой увидела Ванессу. Она сидела у кровати и держала стопку писем от пациентов фонда.
— Даниэль где? — спросила я.
— Внизу. Подписывает передачу оставшихся акций в фонд.
Я закрыла глаза.
— Он всё отдал?
— Почти.
— Почти?
— Оставил себе квартиру.
Я невольно усмехнулась.
— Значит, не совсем безрассудный.
Ванесса помолчала.
— Я не прошу у тебя прощения за прошлое.
— И правильно.
— Но хочу сказать одну вещь. Я любила его. Наверное, поэтому причинила тебе столько боли. После этого я поняла, что любовь без ответственности превращается в удобное оправдание.
— А Даниэль любит меня?
— Не знаю. Но теперь он хотя бы учится не путать любовь со спасательством.
Через неделю меня перевели в обычную палату. На тумбочке стояла белая роза без упаковки. Рядом лежала новая чашка — белая, с маленькой трещиной в форме полумесяца.
Даниэль вошёл и остановился у порога.
— Я нашёл такую же, — сказал он. — В магазине была последняя.
— Ты всё ещё думаешь, что вещи могут что-то исправить?
— Нет. Но могу начать с того, чтобы не выбрасывать то, что сломал.
Он положил чашку рядом с моим телефоном.
— Доктор сказал, что восстановление будет долгим.
— Знаю.
— Я буду приходить только если ты разрешишь.
— Приходи в часы посещений.
Он кивнул.
— А потом?
— Потом увидим.
Даниэль сел на стул, не приближаясь. Я открыла список голосовых сообщений Итана. Там оставалось девяносто девять поздравлений.
Я включила первое.
— Эмма, сегодня тебе двадцать восемь. Не притворяйся, что не любишь шоколадный торт…
Я рассмеялась, и смех отозвался болью в боку.
Даниэль поднял голову.
— Тебе больно?
— Немного.
— Позвать врача?
— Нет. Просто слушай.
Он послушал.
А я держала в ладони чашку с трещиной, пока голос Итана снова наполнял палату, будто впереди у меня действительно было сто дней рождения.
Пропустили начало?
