ЧАСТЬ 4
Связь оборвалась, а в кабинете ещё несколько секунд стоял сухой треск помех.
— Кто это был? — спросил доктор Харпер.
— Человек, который знает больше, чем мы.
Эбигейл схватила пальто.
— Я должна вернуться домой.
— Именно этого я и боялся, — сказал я.
Она посмотрела на меня с раздражением, которое больше не пыталась скрывать.
— Ты не понимаешь, что делаешь. Если мы сейчас не заберём бумаги, всё рухнет.
Мать медленно поднялась со стула.
— Что именно рухнет, Эбигейл?
Эбигейл замерла.
Слово уже вырвалось. Не оправдание. Не случайная оговорка. Признание того, что у неё был план и что бумаги действительно существовали.
Мы вернулись домой втроём: я, мать и Эбигейл. Доктор Харпер остался в клинике, пообещав письменно отменить своё прежнее заключение и связаться с врачебной комиссией. Я не хотел, чтобы история снова зависела от одного человека, особенно от того, кого так легко было купить страхом или удобством.
Миссис Смит поехала следом на своей старой машине.
Когда мы подъехали, дверь дома была приоткрыта.
Я достал из кармана складной фонарь и вошёл первым.
В гостиной пахло мокрой шерстью и резко раскрошенной мятой. На полу валялись бумаги. Ящики были выдвинуты. У камина лежал перевёрнутый деревянный лоток, в котором мать хранила письма отца.
— Он уже здесь, — сказала мать.
Из кухни донёсся шум воды.
Мы вошли и увидели мужчину в коричневом пальто. Он стоял у раковины и мыл руки, хотя на них не было ни пыли, ни грязи. На столе лежала тонкая папка с красной резинкой.
— Самуэль Блейк? — спросил он.
— Да.
— Меня зовут Томас Рид. Я работал помощником у частного нотариуса.
Эбигейл резко закрыла за собой дверь.
— Ты обещал, что уничтожил копию.
Томас посмотрел на неё.
— Ты обещала оплатить мне работу.
— Я заплатила.
— Ты заплатила половину.
Я почувствовал, как мать рядом со мной напряглась.
— Рассказывайте всё, — сказал я.
Томас достал из папки два листа.
— Ваша жена наняла меня четыре месяца назад. Она сказала, что ваша мать начинает терять память и что семья хочет заранее оформить управление её имуществом. Мне дали образец подписи и попросили подготовить доверенность задним числом.
— Кто дал вам образец? — спросил я.
Томас посмотрел на Эбигейл.
— Ваш отец.
Я не сразу понял смысл этих слов.
— Мой отец умер семь лет назад.
— Я знаю. Но распоряжения приходили с его старого электронного адреса. Кто-то восстановил доступ к архиву и использовал старую переписку. Вначале я думал, что это родственник. Потом понял, что сообщения отправляла Эбигейл.
Эбигейл ударила ладонью по столу.
— Он лжёт.
— Тогда объясни, почему вторая половина оплаты пришла с твоего личного счёта, — сказал Томас.
Он выложил распечатку.
Мать смотрела на строки, не моргая.
— Восемьдесят тысяч, — произнесла она. — Ты хотела вывести их до того, как он вернётся.
Эбигейл повернулась ко мне.
— Я собиралась вернуть деньги.
— Кому?
Она не ответила.
Томас открыл папку шире.
— Долги по её салону красоты. Два займа. Один просрочен. Второй обеспечен залогом. Она думала, что если получит доступ к счёту вашей матери, сможет закрыть долги, сохранить салон и потом всё вернуть.
Эбигейл побледнела.
— Я не хотела причинить ей вред.
Мать рассмеялась коротко и горько.
— Ты заперла меня в комнате без телефона.
— Потому что ты собиралась всё рассказать Самуэлю.
— Я говорила тебе, что расскажу.
— Ты бы разрушила мою жизнь!
— Нет, — тихо сказала мать. — Ты сама её разрушила, когда решила, что моя старость дешевле твоего салона.
Эбигейл схватила красную папку.
Я перехватил её руку.
— Отдай.
— Ты не имеешь права.
— В этой папке поддельная доверенность, и ты только что попыталась вынести её из дома при трёх свидетелях.
Она дёрнулась, но отпустила документы.
Миссис Смит подошла ближе и положила жестяную коробку на стол.
— Ключ, — сказала она. — Я всё ещё должна его передать Самуэлю.
Мать достала ключ из коробки. Он был маленьким, латунным, с выцарапанной на головке буквой «Б».
— Твой отец спрятал ячейку в старом отделении банка на Ривер-стрит, — сказала она. — Он оставил мне письмо. Но я боялась открывать её одна.
— Почему?
— Потому что он написал: если кто-то попытается оформить доверенность на моё имя, я должна попросить тебя прочитать письмо вместе со мной. Не потому, что тебе нужно защищать меня. А потому, что там сказано, кому нельзя доверять.
Эбигейл опустилась на стул.
— Он знал обо мне?
Мать достала из внутреннего кармана кардигана сложенный листок.
— Не о тебе. О твоих долгах. Он проверил счета ещё до смерти. Хотел поговорить с тобой, но не успел.
Я взял письмо. Бумага была жёлтой, а в углу виднелось пятно от лимонного масла — мать всегда пекла пирог, когда ждала отца с работы.
Я прочитал вслух:
— «Если Эбигейл попросит доступ к твоим деньгам, не отдавай ей их из жалости. Помоги ей только после того, как она назовёт правду своими словами».
Эбигейл закрыла лицо ладонями.
Я ожидал злости. Ожидал слёз, уговоров, новой лжи.
Но она сказала:
— Я думала, он ненавидел меня.
— Он знал, что ты боишься, — ответила мать. — Это не одно и то же.
Томас тихо кашлянул.
— Есть ещё одна вещь.
Он достал из папки второй лист.
— Я не только подготовил доверенность. Я отправил копию в банк. Но одновременно отправил туда уведомление о сомнительности документа. Я понял, что происходит, когда Эбигейл попросила меня поставить дату, которой не было.
Я посмотрел на него.
— Почему вы не пришли раньше?
— Потому что у меня тоже есть долги. Но сегодня утром она позвонила и сказала, что если я не уничтожу бумаги, обвинит меня во всём. Тогда я понял, что в её плане я был не помощником, а следующим козлом отпущения.
Мать села напротив Эбигейл.
— Ты хочешь сохранить салон?
Эбигейл подняла глаза.
— Да.
— Тогда продай его.
— Что?
— Продай салон, расплатися с теми, кому должна, и подпиши признание, что пыталась получить доступ к моим счетам. Без красивых объяснений. Без слов о временных трудностях.
Эбигейл побледнела ещё сильнее.
— Ты хочешь оставить меня ни с чем.
— Нет. Я оставляю тебе возможность выйти из этого человеком, а не воровкой, которая просто не успела украсть.
Я ожидал, что мать потребует немедленного наказания. Но она предложила Эбигейл то, чего та не заслуживала и всё же могла использовать: шанс вернуть хотя бы часть доверия действиями.
— А если я откажусь? — спросила Эбигейл.
— Тогда документы уйдут туда, куда должны уйти, — ответил я. — И уже не будет разговора о продаже салона. Будет разговор о подделке, запугивании и попытке завладеть чужими деньгами.
Эбигейл посмотрела на красную папку.
— Ты всё это подготовил ещё ночью?
— Нет. Ночью я только понял, что ты лжёшь. Остальное ты сделала сама.
Она долго сидела неподвижно, потом достала телефон и набрала номер.
— Мне нужно выставить салон на продажу, — сказала она. — Сегодня.
Я не слышал ответа на другом конце, но видел, как её пальцы дрожали.
Мать отвернулась.
— Я не хочу, чтобы она снова жила со мной.
— Я знаю.
— И не хочу, чтобы ты уезжал обратно, думая, что обязан стоять между нами.
Я сжал письмо отца.
— Я не обязан. Я выбираю остаться до тех пор, пока ты не почувствуешь себя в безопасности.
Мать посмотрела на меня и впервые за всё время позволила себе заплакать.
Через час я отвёз её в банк. Томас передал оригиналы документов управляющему, а миссис Смит настояла, чтобы присутствовать при открытии ячейки.
Внутри лежали письмо отца, копия его завещания и старый рецепт лимонного пирога, написанный его рукой на обороте банковской квитанции.
Мать взяла рецепт обеими руками.
— Он всегда путал количество цедры.
— Поэтому твои пироги были лучше.
Она улыбнулась сквозь слёзы.
Эбигейл продала салон, выплатила долги и подписала признание. Я не стал превращать её поражение в спектакль. Но и не позволил ей назвать случившееся ошибкой.
Она уехала из нашего дома в тот же день, когда с её банковского счёта пришла первая выплата по долгам матери. Не мне. Ей.
Потому что мать настояла: деньги должны возвращаться туда, откуда их пытались забрать.
Вечером мы стояли на кухне. На столе остывал лимонный пирог. Рядом лежал рецепт отца, расправленный под стеклянной сахарницей.
Мать отрезала кусок, попробовала и нахмурилась.
— Слишком много цедры.
— Я думал, так и задумано.
— Твой отец тоже так думал.
Она пододвинула мне тарелку.
В дверях появился Томас. Он принёс последнюю страницу доверенности, которую Эбигейл пыталась уничтожить.
— Здесь ещё одна подпись, — сказал он. — Не её.
Я взял лист.
Под документом стояла подпись моего двоюродного брата Дэниела, который жил в другом штате и не появлялся у нас семь лет.
Мать посмотрела на меня.
— Значит, твой отец проверял не только Эбигейл.
Я перевернул страницу. На обороте была короткая записка, сделанная почерком отца:
«Спроси Дэниела, почему он уже получил свою долю».
Мать медленно положила нож на стол.
За окном не было ни грома, ни тревожных сирен. Только запах лимона и бумага, которая внезапно стала тяжелее оружия.
— Позвони ему, — сказала мать.
Я набрал номер.
После первого гудка Дэниел ответил:
— Я знал, что вы найдёте письмо.
Мать закрыла глаза.
А я услышал, как на кухонном столе под стеклянной сахарницей хрустнула корочка лимонного пирога.
Пропустили начало?
