ЧАСТЬ 4
— Какое заявление? — спросила я.
В трубке на секунду возник треск помех.
— Заявление о том, что вы временно недееспособны распоряжаться имуществом из-за нервного срыва. К нему приложена записка от врача и копия вашего паспорта.
У меня похолодели ладони.
— Какого врача?
— Это мы выясняем. Приезжайте в отделение земельного банка до закрытия.
Я посмотрела на Рому.
Он стоял посреди кухни и сжимал телефон так, что побелели суставы.
— Ты это сделал?
— Нет, — выдохнул он.
— Тогда кто?
Виктор Павлович, всё ещё державший в руке трубку второго телефона, вдруг сел на табурет. Его красное лицо стало землистым.
— Это не я, — сказал он.
Вера Ильинична закрыла глаза.
— Виктор.
— Не смотри на меня так. Я только взял кредит.
— Ты передал им паспортные копии, — сказал Рома.
— А ты принёс документы домой.
Я услышала достаточно.
Соня сидела в машине одна, и я не могла оставить её рядом с этими людьми ни на минуту. Я вызвала такси для Галины Сергеевны и попросила её отвезти дочь к моей сестре. Сама осталась, потому что понимала: если сейчас уеду, они снова попытаются превратить правду в семейную ссору.
— Рома, собирайся со мной, — сказала я.
Он поднял взгляд.
— Куда?
— В банк. Потом к нотариусу.
Вера Ильинична вцепилась пальцами в спинку стула.
— Ты не имеешь права увозить его.
— Он взрослый человек.
— Он мой сын.
— А Соня — его дочь. Но сегодня он позволил вам запереть её в бане.
Рома вздрогнул.
Я увидела, как он посмотрел на мокрые сапоги Сони, оставленные у входа. Маленькие, чужие для её ног, с полоской засохшей глины на подошве.
— Я поеду, — сказал он.
Виктор Павлович вскочил.
— Ты предашь родителей?
— Вы уже сделали так, что мне нечего защищать.
Мы с Ромой сели в машину. Дорога до города заняла сорок минут. Всё это время он молчал, а я держала на коленях папку с документами.
Наконец он сказал:
— Я не хотел, чтобы всё так вышло.
— Как именно ты хотел?
— Чтобы ты подписала отказ, мы продали дом, закрыли кредит, а потом начали всё сначала.
Я повернулась к нему.
— Ты планировал лишить меня дома, денег и права решать за собственного ребёнка. Что в этом плане должно было начаться сначала?
Он не ответил.
В банке нас встретила женщина в очках. На её столе лежала распечатка заявления, а рядом — копия моего паспорта и медицинская справка.
— Подпись врача поддельная, — сказала она. — Мы связались с клиникой. Такой пациентки у них не было.
— А заявление?
— Подано через представителя. Представителем указан ваш супруг.
Рома закрыл лицо ладонями.
— Я подписал только согласие на продажу.
— Вот оно, — женщина постучала пальцем по листу. — Внизу ваша подпись.
Я наклонилась к документу.
Рома действительно подписал его.
Не моим именем. Своим.
И именно это спасло меня.
— Почему сделку не провели? — спросила я.
— Потому что право собственности зарегистрировано на вас. А заявление супруга без нотариальной доверенности ничего не значит. Но мы обязаны передать материалы в службу финансовой безопасности банка.
Рома побледнел.
— Они заберут дом?
— Если кредит оформлялся с нарушениями, банк потребует возврата средств. Но собственность нельзя продать без владельца.
Я достала из папки все банковские переводы и предварительное соглашение правления. Затем положила на стол фотографию Сони в своей куртке. Галина прислала её по дороге: дочь сидела у сестры, завернувшись в плед, и держала кружку с тёплым молоком.
— Я хочу, чтобы вы зафиксировали не только финансовые документы, — сказала я. — Есть свидетель, что ребёнка запирали. Есть подтверждение врача, что справка поддельная. И есть человек, который подписал заявление на продажу.
Рома посмотрел на меня.
— Ты хочешь посадить меня?
— Я хочу, чтобы ты впервые отвечал не словами.
Он долго сидел неподвижно. Потом достал телефон и набрал номер отца.
— Пап, скажи правду. Где кредитный договор?
Из динамика донёсся хриплый голос Виктора:
— У меня.
— На кого он оформлен?
— На меня.
— А почему банк получил копию паспорта Кати?
За линией повисло молчание.
Вера Ильинична вырвала телефон у мужа.
— Катерина, давай договоримся. Мы вернём часть денег. Только не разрушай семью.
Я посмотрела на Рому.
— Семью разрушил не мой звонок.
Вечером мы вернулись на дачу за вещами. Снег ещё не выпал, но трава была покрыта тонкой коркой льда. У бани висел тот самый замок. Я сняла его с петли и положила на стол перед Вeрой Ильиничной.
— Это вам, — сказала я. — Чтобы помнили, чем закончилась ваша педагогика.
Она не прикоснулась к замку.
Виктор Павлович сидел на крыльце, сгорбившись. Банк заблокировал продажу, а кредит теперь подлежал полной проверке. Деньги, которые они рассчитывали получить за дом, исчезли вместе с их планом.
Рома стоял у машины.
— Кать, я не прошу вернуться.
— Хорошо.
— Но я хочу увидеть Соню.
— Только в присутствии моей сестры. Пока специалисты не разберутся с документами и с тем, что произошло на даче.
Он кивнул.
— Ты меня ненавидишь?
Я посмотрела на его руки. На пальцах всё ещё осталась чёрная пыль от карбюратора, который он разбирал, пока его дочь мёрзла за запертой дверью.
— Я больше не знаю тебя настолько хорошо, чтобы ненавидеть.
Он отступил.
Я забрала из дома детский рюкзак Сони и вышла во двор. У крыльца лежал её маленький красный фонарик — тот самый, который она брала в баню, когда бабушка велела ей «подумать в темноте». Я включила его, и узкий луч лёг прямо на чёрный замок.
Соня позвонила мне с телефона сестры.
— Мамочка, ты скоро?
— Уже еду.
— А бабушка больше не запрёт меня?
Я посмотрела на дом, сайдинг, который оплачивала сама, и на окно кухни, за которым Вера Ильинична стояла неподвижно.
— Нет, Соня. Больше никто не будет решать за тебя, где тебе бояться.
Я выключила фонарик и положила его рядом с замком.
В его узком красном свете цепь на банной двери блеснула, как улика, которую уже невозможно спрятать.
