Я увидел дочь на полу с перевязанной ногой, а её мачеха держала окровавленную повязку у самого лица — и побледнела

Я услышал, как Алина закричала моё имя, и через секунду увидел её на полу рядом с кроватью, а Веру — стоящей над ней с окровавленной повязкой в руке.

Дочь пыталась отползти к стене, цепляясь пальцами за ковёр. Левая нога была туго забинтована от колена до щиколотки, а рядом не лежало ни одной костыли. Я оставил сумку у двери и бросился к ней.

— Папа, не подходи! — крикнула Алина. — Она снова хочет ударить!

Я заслонил дочь плечом и одной рукой прикрыл её лицо. Вера резко взмахнула повязкой. Удар пришёлся мне по щеке. Кожа возле рта лопнула, кровь потекла к подбородку.

— Ты с ума сошёл? — закричала Вера. — Она опасна для себя!

— Отойди от неё.

— Ты не понимаешь, что происходит!

Она снова рванулась вперёд, и я толкнул её. Вера ударилась губой о край кровати. На ковёр упал зуб. На мгновение в комнате стало так тихо, что я услышал, как в батарее щёлкнул металл.

Вера прижала ладонь к разбитой губе. Под глазом быстро наливался синяк, рукав её домашнего халата порвался на локте.

— Ты избил меня из-за истерики девчонки, — прошипела она.

— Я избил тебя, потому что ты стояла над моей дочерью с окровавленной повязкой.

Алина дрожала. Её пальцы вцепились в край простыни, ногти побелели.

— Папа, я не могла встать, — прошептала она. — Костылей не было.

Я обернулся к коридору. Две костыли, которые утром стояли возле её кровати, исчезли. Я проверил ванную, кухню, лестницу. Потом распахнул дверь шкафа в коридоре.

Костыли лежали внутри, за коробками с зимними одеялами. Их намеренно засунули так глубоко, что Алина не смогла бы достать их даже здоровой рукой. На дверце не было ни царапины, замок не сломан.

Я вытащил первую костыль, потом вторую. Металлическая рукоять была холодной, а на резиновой опоре виднелась свежая белая полоска от мела.

— Зачем ты их спрятала? — спросил я.

Вера вытерла кровь с подбородка тыльной стороной ладони.

— Я хотела, чтобы она не ходила без разрешения врача.

— Врач разрешил ей вставать.

— Врач не видел, как она ведёт себя дома.

Алина посмотрела на меня и едва заметно покачала головой.

— Я не вставала без разрешения, папа. Я просила её позвонить тебе. Она сказала, что ты не приедешь.

У меня внутри всё сжалось. Я был на работе всего три часа. Вера сама написала, что Алина отдыхает и чувствует себя нормально.

Я поставил костыли рядом с дочерью. Она обхватила первый держатель обеими руками, но подняться не успела.

Вера шагнула к шкафу.

— Не трогай ничего, Илья.

Я встал между ней и Алиной.

Под нижней полкой что-то блеснуло. Маленькая латунная вещь застряла в пыли. Я наклонился и поднял её.

Это был ключ. На его головке виднелась царапина в форме полумесяца, а к кольцу была прикреплена пластиковая бирка с цифрами «17».

Вера увидела ключ и отступила так резко, будто я направил на неё оружие. Я повернул его между пальцами, а потом заметил, что дочь смотрит не на ключ, а на закрытую дверь маленького шкафа под лестницей.

Я протянул руку к его замку. Вера бросилась вперёд и сжала моё запястье…

ЧАСТЬ 2

Вера сжала моё запястье так сильно, что ногти впились в кожу.

— Не открывай, — сказала она.

— Почему?

— Там мои вещи.

— Тогда отпусти руку.

Она не отпустила. За её спиной Алина тихо застонала, пытаясь поставить костыль под мышку. Я дёрнул запястье, освободился и отступил к дочери.

— Папа, ключ был у неё, — сказала Алина. — Я видела его вчера вечером.

Вера резко повернула голову.

— Ты была под лекарством и ничего не помнишь.

Эта фраза ударила меня сильнее, чем повязка.

Я посмотрел на дочь. Под глазами у неё лежали тёмные круги, губы пересохли. На тумбочке стоял стакан воды, а рядом — пластиковый контейнер с таблетками. Крышка была закрыта, но на краю сохранился белый след порошка.

— Что ты ей давала? — спросил я.

— То, что выписал врач.

— Название.

— Я не обязана отчитываться перед тобой за каждую таблетку.

— В моём доме обязана.

Вера усмехнулась, но улыбка вышла кривой из-за выбитого зуба.

— В твоём доме? Ты месяцами пропадаешь на работе, а я ухаживаю за ней. Я меняю повязки, кормлю её, мою полы. А теперь ты решил сыграть заботливого отца?

Я хотел ответить, но Алина схватила меня за рубашку.

— Не кричи, пожалуйста.

Мы перешли в гостиную. Было около семи вечера, за окном уже темнело, а на журнальном столике остывал чай с запахом мяты. Я посадил дочь на диван, подложил под её ногу подушку и позвонил в травмпункт.

Пока врач по телефону объяснял, как проверить повязку, Алина держала меня за ладонь.

— Папа, я пыталась позвонить тебе вчера, — сказала она. — Вера забрала телефон.

— Зачем?

— Сказала, что я специально пугаю тебя, чтобы ты приехал и снова поссорился с ней.

— Что было потом?

Алина сглотнула. На её запястье темнели два овальных следа, будто её удерживали пальцами.

— Она принесла бумаги. Сказала, что если я подпишу, меня отвезут в хороший реабилитационный центр. Я спросила, почему там написано, что ты согласен. Она ответила, что ты уже подписал.

Я почувствовал, как у меня холодеют пальцы.

— Ты что-нибудь подписала?

— Нет. Я порвала лист.

Вера стояла в дверях и слушала. В её руке была салфетка, на которой проступали красные пятна.

— Это были обычные бумаги для лечения, — сказала она. — Алина всё преувеличивает.

— Тогда покажи их.

— Они выброшены.

— Где?

Она промолчала.

Я снова посмотрел на ключ. Бирка с цифрами «17» была похожа на бирку от архивного шкафчика в частной клинике, куда я возил Алину после перелома. Но ключ явно не был от шкафа в коридоре. На его металле осталась тонкая полоска жёлтой краски, такой же, как на замке под лестницей.

— Ты сказала, что там твои вещи, — произнёс я. — Почему на ключе номер семнадцать?

Вера медленно подняла глаза.

— Потому что ты сам попросил меня хранить там документы.

— Я никогда не видел этот шкаф закрытым.

— Значит, плохо смотрел.

В этот момент раздался звонок в дверь. На пороге стояла Галина Сергеевна, медсестра из травмпункта. Она держала в руках папку, прижатую к груди, и смотрела не на меня, а на Веру.

— Мне нужно поговорить с вами обоими, — сказала она.

Вера побледнела.

— Вы не имеете права приходить сюда.

Галина медленно повернула папку. Из неё выпал лист, и я увидел знакомую подпись — моё имя, выведенное слишком ровными буквами.

— Имею, — ответила медсестра. — Потому что эту подпись поставили при мне. Только подписывали не вы…

ЧАСТЬ 3

— Только подписывали не вы, — повторила Галина Сергеевна.

В гостиной стало тесно. Даже воздух будто упёрся в стены. Алина сжала мою ладонь, а Вера медленно опустила салфетку на подлокотник.

— Вы ошиблись, — сказала она. — В тот день Илья был в клинике.

— Нет, — ответила Галина. — В тот день он был на работе. Я проверила журнал посещений.

Она положила папку на стол. Бумага легла рядом с остывшей чашкой, и на верхнем листе я увидел своё имя, дату и согласие на перевод Алины в закрытое отделение для подростков с нарушениями поведения.

— Я не подписывал это, — сказал я.

— Знаю.

Вера шагнула к столу.

— Галина Сергеевна, вы не понимаете семейной ситуации.

— Я прекрасно понимаю, что в вашей сумке лежал ключ от шкафчика номер семнадцать.

Вера остановилась.

Галина достала из папки копию журнала выдачи лекарств.

— Вчера в шестнадцать двадцать вы получили успокоительное для Алины. Но врач его не назначал. В назначении стояло другое лекарство, от боли, в меньшей дозе.

— Вы сами мне его выдали.

— По вашей просьбе. Вы сказали, что отец девочки дал письменное разрешение.

Я посмотрел на Веру.

— Ты давала ей успокоительное?

— Она не спала.

— Ты сказала, что это от боли.

— Я пыталась ей помочь!

Алина закрыла лицо руками.

— После таблеток я не могла думать, — прошептала она. — А потом она принесла бумаги и сказала, что если я не подпишу, папа отправит меня туда навсегда.

Вера повернулась к ней.

— Я хотела спасти тебя от твоего отца.

Я почувствовал, как внутри поднимается не ярость, а страшная пустота.

— От меня?

— Ты собирался продать дом, как только ей исполнится восемнадцать.

— Дом записан на Алину по завещанию её матери.

Галина достала второй документ.

— Именно поэтому ей и нужна была подпись. Вера подготовила заявление о временной недееспособности Алины. Если бы его приняли, распоряжаться имуществом могла бы назначенная опекунша.

— Ты хотела забрать дом? — спросил я.

Вера сжала кулаки.

— Мне нужны были деньги.

— Для чего?

Она посмотрела на выбитый зуб, на кровь на салфетке и вдруг засмеялась коротко, без радости.

— Для долгов. Твоих долгов тоже. Ты не знаешь, сколько раз я закрывала их своими деньгами.

— Я не просил тебя подделывать мою подпись.

— Ты бы всё равно отказался.

— Поэтому заперла костыли?

Вера не ответила.

Галина Сергеевна сказала тихо:

— Я видела это вчера. Пришла проверить повязку и услышала, как Алина ползёт по полу. Вера спрятала костыли в шкаф и сказала, что девочка симулирует боль. Я потребовала вернуть их, но она пригрозила, что лишит меня работы, если я вмешаюсь.

Я посмотрел на дочь. В её глазах стояли слёзы, но она держалась.

— Почему вы не сказали сразу? — спросил я.

— Потому что боялась. Но сегодня утром нашла в шкафчике копию договора. Там была ваша подпись и пункт о продаже дома. Я поняла, что молчание сделает меня соучастницей.

Главная тайна раскрылась не в шкафу и не в документах. Она стояла передо мной, живая, с разбитой губой и чужими долгами, которые пыталась переложить на мою дочь.

Я взял ключ и открыл маленький шкаф под лестницей. Внутри лежали папки, таблетки, банковские уведомления и конверт с печатью нотариуса.

Вера рванулась к нему.

— Не трогай!

Я успел поднять конверт первым.

На нём было написано: «Уведомление о продаже дома за долги Веры Соколовой».

Но внизу стояла дата завтрашнего утра. А под ней — фамилия покупателя, которую я узнал сразу.

Это был не банк и не коллектор.

Покупателем значился мой родной брат Сергей…