ЧАСТЬ 4
Покупателем значился мой родной брат Сергей.
Я перечитал строку трижды.
Сергей не звонил мне почти год. Он не приходил на похороны Марины, не поздравил Алину с выпуском из школы и всегда находил причину не встречаться со мной.
— Это невозможно, — сказал я.
Вера стояла у шкафа, прижимая салфетку к губе.
— Илья, выслушай меня.
— Сначала позвоним Сергею.
Я набрал номер. Он ответил после второго гудка.
— Что случилось?
— Ты покупаешь мой дом?
На том конце повисла пауза.
— Кто тебе это сказал?
— Ответь.
— Я не покупаю дом. Я выкупаю долг, чтобы банк не забрал его.
Я посмотрел на Веру.
Она закрыла глаза.
— Какой долг? — спросил я.
— Вера заняла деньги под залог будущей доли в доме. Она сказала, что ты согласен продать его после совершеннолетия Алины. Я не поверил, но документы выглядели настоящими.
— Почему ты не спросил меня?
— Потому что она показала письмо, будто ты просил не вмешиваться. И потому что я сам был уверен, что ты хочешь избавиться от дома.
Я сжал телефон так, что заболели пальцы.
— Сергей, приезжай.
— Уже еду.
Вера сделала шаг ко мне.
— Я не хотела, чтобы всё так вышло.
— Ты заперла костыли моей дочери.
— Я испугалась.
— Ты подмешивала ей лекарство.
— Она должна была подписать бумаги до того, как ты всё узнаешь.
Алина подняла голову.
— Ты сказала, что папа хочет отправить меня в интернат.
Вера отвернулась.
— Потому что ты бы не поверила иначе.
— Я поверила, — сказала Алина. — Я два дня думала, что папа от меня отказался.
Эти слова вошли в меня глубже любого обвинения.
Я сел перед дочерью на колени, стараясь не задеть её больную ногу.
— Я не отказывался от тебя.
— Но ты действительно хотел продать дом?
Я не стал прятаться за молчанием.
— Я хотел продать его после твоего восемнадцатилетия, но только чтобы оплатить лечение. Врач сказал, что твоей ноге может понадобиться операция. Я боялся, что денег не хватит.
Алина смотрела на меня, не моргая.
— Почему ты мне не сказал?
— Потому что хотел сначала найти выход.
— А Вера знала?
— Я сказал ей. Это была моя ошибка.
Вера тихо произнесла:
— Я думала, он отдаст дом чужим людям и оставит тебя ни с чем.
— Поэтому решила забрать его себе? — спросила Алина.
— Я хотела вернуть долги и сохранить крышу над головой.
— Над своей головой, — ответила дочь.
В её голосе не было крика. Это прозвучало страшнее.
Через сорок минут приехал Сергей. Он вошёл с мокрым от снега пальто, держа в руке кожаную папку. На его лице не было прежней самоуверенности.
— Я принёс всё, что подписала Вера, — сказал он.
— Почему ты вообще согласился участвовать?
Сергей положил папку на стол.
— Потому что она сказала, что ты умеренно болен и не справляешься с финансами. Потом показала твою подпись на доверенности.
— Ты поверил?
— Я хотел поверить. Так было проще не чувствовать вины за то, что я исчез после смерти Марины.
Он достал из папки лист и протянул мне.
— Но сегодня утром нотариус позвонил и сказал, что подпись вызвала сомнения. Он сравнил её с документами из архива.
Я посмотрел на лист. Подпись была моей только издалека. В настоящей я всегда заканчивал последнюю букву резким росчерком. Здесь росчерк был медленным и тяжёлым.
Галина Сергеевна, всё ещё стоявшая у двери, попросила разрешения осмотреть Алину. Она сняла верхний слой бинта и сразу нахмурилась.
— Повязка наложена слишком туго. Ещё несколько часов — и нарушилось бы кровообращение.
Вера вздрогнула.
— Я делала как показали.
— Кто показал?
— Врач из клиники.
Галина посмотрела на меня.
— Нет. Это не техника их клиники.
Алина закрыла глаза. Я увидел, как на её реснице повисла слеза.
Пока Галина накладывала новую повязку, я отвёл Сергея в коридор.
— Ты действительно собирался выкупить дом?
— Да.
— И кому бы он принадлежал после этого?
Сергей замолчал.
— Отвечай.
— Мне. По договору.
Я почувствовал, как внутри поднимается новая волна гнева.
— Значит, Вера обманула тебя, но ты всё равно собирался получить дом.
— Я думал, что спасаю его от банка.
— За какую цену?
Он опустил глаза на папку.
— Я дал ей деньги, потому что она сказала, что дом пустой и Алину перевезут. Я не знал, что девочка здесь.
Из спальни донёсся голос Алины:
— Вы оба говорите обо мне так, будто меня нет.
Мы вернулись в комнату.
Она сидела с новой повязкой и держала костыль, который утром не могла найти. На металлической перекладине осталась та самая белая полоска мела.
— Я хочу, чтобы вы слушали, — сказала она.
Вера присела на стул.
— Алина…
— Нет. Сначала я. Я не поеду ни в какой центр. Я сама решу, нужна ли мне операция. И дом не будет продан без моего согласия.
Я хотел возразить, но остановился.
Дочь продолжила:
— Папа, ты больше не будешь скрывать от меня решения, которые касаются моей жизни. Сергей, ты не будешь оформлять на себя то, что принадлежит мне. А Вера уйдёт сегодня.
Вера вцепилась пальцами в край стула.
— Куда мне идти?
Алина посмотрела на неё прямо.
— Туда, где тебе не придётся запирать чужие костыли, чтобы тебя услышали.
Сергей отвёл взгляд.
Я вызвал не полицию и не журналистов. Я позвонил нотариусу, врачу и в службу защиты несовершеннолетних, чтобы каждый документ был проверен, а лечение Алины продолжилось без чужого давления. Галина осталась рядом до приезда врача и передала ему копии записей из клиники.
Вера собрала вещи в маленькую спортивную сумку. На дне шкафа она нашла тот самый ключ с биркой «17» и положила его на стол.
— Я не хотела причинить ей настоящего вреда, — сказала она.
— Но причинила.
— Я думала, что если получу дом, смогу всё исправить.
— Некоторые вещи нельзя исправить деньгами.
Она кивнула, но не заплакала. Возможно, слёзы уже ничего не меняли.
Перед тем как уйти, Вера остановилась возле Алины.
— Я правда боялась остаться ни с чем.
Алина опустила взгляд на забинтованную ногу.
— Я тоже боялась. Но я не запирала тебя в шкафу.
Вера сжала ремень сумки и вышла вместе с сотрудницей службы помощи. Не победительницей и не жертвой. Просто человеком, который слишком долго считал чужую беспомощность способом удержать собственную жизнь.
Сергей остался в коридоре. Он положил передо мной договор.
— Я отменю сделку.
— И вернёшь деньги Вере?
— Не знаю, смогу ли сразу.
— Тогда продашь свою машину, если понадобится.
Он посмотрел на меня.
— Ты всё ещё мой брат?
Я ответил не сразу.
Алина позвала нас из спальни:
— Папа, врач сказал, что операцию можно отложить. Но мне нужно выбрать клинику.
Я вошёл к ней и поставил на кровать три папки с медицинскими заключениями. В каждой были разные врачи, разные сроки и разные риски.
— Выбираешь ты, — сказал я.
Она взяла первую папку, потом вторую, а затем протянула руку к третьей.
— И костыли я тоже сама поставлю, — сказала она.
Я отодвинул стул и позволил ей подняться. Нога дрожала, плечи напряглись, но она удержалась.
На стене рядом с кроватью осталась пустая царапина от исчезнувших костылей. Я не стал её замазывать.
Когда Алина сделала первый шаг, латунный ключ на столе повернулся от сквозняка и тихо звякнул о пластиковую бирку.
Семнадцать.
Столько ей было до совершеннолетия.
Но голос дочери прозвучал уже не как голос девочки, которую нужно спасать:
— Папа, закрой папку. Я сама прочитаю договор.
Пропустили начало?
