Отец представил трёх дочерей, а меня назвал дальней родственницей — но после одного вопроса герцога его лицо побледнело

В тот вечер мой отец назвал дочерьми трёх девушек, а меня оставил стоять за их спинами, словно лишний стул в чужом доме.

Зимой 1889 года дворец Монтеверде в Мехико сиял так ярко, что снег на горах казался голубым даже сквозь высокие окна. В бальном зале, под хрустальными люстрами, теснились более двухсот гостей. Пахло воском, розами и дорогим табаком.

Я держала ладони одна на другой, чтобы никто не заметил, как дрожат пальцы.

— Какая из этих молодых дам ваша дочь, дон Рамиро? — спросил герцог Себастьян де Алькасар.

Отец улыбнулся. Он ждал этого вопроса несколько месяцев.

— Химена, старшая, играет на фортепиано с необыкновенной чувствительностью. Ребека пишет акварели и говорит по-французски. А младшей, Инес, недавно исполнилось восемнадцать.

Три девушки сделали реверанс. Химена стояла в платье цвета слоновой кости, Ребека показывала изумрудное ожерелье, а Инес смотрела на люстры с восторгом человека, впервые попавшего на настоящий бал.

Герцог ответил на приветствия, но не сводил глаз с меня.

— Ваша семья кажется больше, чем вы сказали, — произнёс он.

Отец едва заметно напряг плечи.

— Каталина? Она дальняя родственница. Временно живёт в нашем доме. Не стоит обременять её формальностями.

— Как вас зовут? — спросил герцог.

Я почувствовала, как за спиной Химены звякнула хрустальная подвеска браслета.

— Каталина де ла Торре. Я дочь дона Рамиро от первого брака.

Ребека опустила веер. Инес посмотрела на отца, будто увидела в стене трещину.

— Моя старшая дочь предпочитает уединение, — поспешно рассмеялся отец. — Она никогда не интересовалась светскими приёмами.

Я знала эту ложь. Отец повторял её семь лет, пока она не стала для всех удобнее правды.

— Как скажете, отец, — ответила я.

Герцог Себастьяну было тридцать восемь. Он управлял землями своей семьи и, как говорили, замечал даже те долги, которые прятали под коврами. В его взгляде не было жалости. Только внимание.

Позже, около одиннадцати, я стояла у открытого окна. Холодный воздух пах мокрым камнем и спасал от духоты.

— Вы прячетесь? — спросил герцог, остановившись рядом.

— Подсчитываю, через сколько минут этот зал станет непригоден для дыхания.

Он усмехнулся.

— Ваш отец не хотел, чтобы я знал о вас.

— Отец устраивает мир по своему удобству. Одни люди существуют, пока полезны. Другие исчезают, когда начинают задавать вопросы.

— Какие вопросы задаёте вы?

Я посмотрела на его перчатки, чтобы не выдать настороженность.

— Почему ремонт крыши стоит столько же, сколько новое платье моей сестры. Почему проигрыш в карты записывают как покупку семян. Почему отец подписывает счета, которых не читает.

— Вы читаете их?

— Я веду книги семь лет.

— Значит, вы держите весь дом.

— Если что-то держать молча, остальные начинают думать, будто оно стоит само.

Отец появился у колонны.

— Каталина, экипаж ждёт.

— Завтра я осмотрю несколько южных поместий, — сказал герцог. — У нас проблемы с водоотводом и урожаем. Я хотел бы услышать ваше мнение.

— Каталина ничего не понимает в хозяйстве, — отрезал отец.

— Думаю, она способна ответить сама.

Я встретилась с отцовским взглядом. В нём была угроза. Но рядом с ней впервые появилась возможность.

— Я приму приглашение.

На обратном пути отец молчал, пока экипаж не свернул с освещённой улицы.

— Ты никуда не поедешь.

— Герцог пригласил меня лично. Отказ без объяснений вызовет вопросы.

— Всё, что у тебя есть, зависит от этой семьи.

За окном проплывали тёмные фасады домов.

— Вы никогда не позволяете мне забыть об этом.

Утром замок на двери конторской комнаты оказался заменён. Управляющий Томас Агиляр ждал меня в коридоре, сжимая шляпу.

— Отец приказал не впускать вас.

— Тогда пусть он сам объяснит поставщикам, почему их счета никто не проверяет.

Томас понизил голос:

— Есть ещё одна беда. Дон Рамиро потратил деньги, которые поступят только через два месяца. Торговцы грозят раскрыть его долги.

Я быстро просмотрела цифры, нашла забытый доход с аренды и договорилась об отсрочке. К полудню скандала удалось избежать.

Вечером я услышала, как отец рассказывал Химене, будто лично спас положение.

Я прошла мимо, не остановившись.

На следующий день экипаж герцога прибыл точно в назначенный час. Рядом с ним сидела вдовствующая тётка, донья Мерседес, чьё присутствие защищало моё имя от пересудов.

Отец попытался подменить меня.

— Химена с радостью поедет вместо неё.

— Я пригласил Каталину, — спокойно ответил Себастьян.

Я вышла на крыльцо в тяжёлых сапогах и коричневом пальто. Но прежде чем успела спуститься по ступеням, из конторской комнаты донёсся резкий удар металла о дерево. Томас выбежал в коридор, прижимая к груди папку, а отец крикнул:

— Никому не позволять ей выезжать, пока я не выясню, что она успела прочитать…

ЧАСТЬ 2

— Никому не позволять ей выезжать, пока я не выясню, что она успела прочитать…

Крик отца прокатился по коридору, и экипаж герцога остался ждать у крыльца. Я замерла на последней ступени. Внизу лошади били копытами по камню, а на воротах звенела цепь.

— Что происходит? — спросил Себастьян.

Отец выбежал следом за Томасом.

— Ничего. Семейная оплошность.

— Тогда почему ваша дочь заперта под надзором слуг? — холодно спросила донья Мерседес.

Отец побледнел, но быстро вернул улыбку.

— Каталина слишком впечатлительна. Она увидела хозяйственные записи и решила, что имеет право вмешиваться в дела семьи.

Я спустилась на землю.

— Я увидела не записи, а разницу между ними.

У Томаса дрогнула рука. Кожаная папка под его локтем была перевязана медной застёжкой, которую я сама купила семь лет назад. В ней хранились книги по аренде, поставкам и ремонту крыш.

— Отдайте папку, — приказал отец.

— Она принадлежит конторе, — ответил Томас.

— Контора принадлежит мне.

— А цифры принадлежат тем, кто их проверяет, — сказала я.

Себастьян поднялся на крыльцо. На его чёрной перчатке блеснула капля дождя.

— Дон Рамиро, мы задерживаемся из-за ваших семейных бумаг. Это уже перестало быть семейным делом.

Отец повернулся ко мне.

— Ты опозоришь всех женщин в доме ради собственной гордости?

— Нет. Я пытаюсь не дать вам опозорить их своими долгами.

Инес стояла в дверях. На ней было простое голубое платье, а в руках — незаконченная вышивка. Химена держалась позади неё, Ребека сжимала веер.

— Отец, о каких долгах она говорит? — спросила Инес.

— О тех, которых нет, — бросил он.

Томас неожиданно шагнул вперёд.

— Есть, донья Инес. И не только долги.

Отец резко повернулся.

— Томас.

Управляющий сглотнул. На его усах блестела влага от тумана.

— В книгах за последние два года несколько платежей проходили через один и тот же счёт. Деньги снимали на семена, ремонт и жалованье рабочим, но часть уходила в игорный дом на улице Сан-Франсиско.

Химена выронила перчатку.

— Ты лжёшь, — сказал отец.

— Я семь лет молчал, потому что у меня больная жена и двое детей. Но сегодня вы заперли Каталину, будто она преступница.

Я почувствовала, как холод поднимается от ступней к груди. Томас никогда не спорил с отцом. Если он заговорил, значит, страх перестал быть сильнее стыда.

Себастьян протянул руку.

— Дайте мне папку.

Отец заслонил её собой.

— Вы не имеете права вмешиваться в дела моего дома.

— Я имею право отказаться от сделки, если человек, который просит у меня денег, скрывает состояние своих владений.

Это было хуже любого оскорбления. Отец собирался получить от герцога крупный заём под залог южных земель.

Я посмотрела на Томаса.

— Где остальные книги?

— В старой кладовой. Но вчера ночью кто-то вынес из неё три тетради.

— Кто имел ключ?

Томас взглянул на отца.

В этот момент из экипажа доньи Мерседес донёсся крик кучера. К воротам подъехал незнакомый мужчина в дорожном плаще. Он держал в руках узкий деревянный ящик и требовал пропустить его к дону Рамиро.

Отец увидел его и отступил на шаг.

— Кто это? — спросил Себастьян.

Мужчина снял шляпу. Его лицо было иссечено ветром.

— Меня зовут Матео Вильяр. Я приехал из поместья Ла-Вега. У меня письмо для Каталины де ла Торре.

Отец рванулся к воротам.

— Уведите его!

Матео прижал ящик к груди.

— Поздно. Я слишком долго ждал, чтобы говорить.

Он протянул мне письмо. Бумага была испачкана землёй, а сургуч на ней расколот.

— Ваша мать велела передать это, если дон Рамиро снова попытается продать Ла-Вегу, — сказал Матео.

Моя мать умерла семь лет назад. По словам отца, она не оставила после себя ничего, кроме долгов.

Я взяла письмо. На обороте стояла знакомая буква «А» — знак нотариуса Альваро Кинтеро, который оформлял брачный договор моих родителей.

Отец схватил меня за запястье.

— Не смей открывать.

Себастьян мгновенно оказался рядом.

— Уберите руку.

Отец отпустил меня, но его взгляд переместился на деревянный ящик.

Матео поставил его на каменную плиту и достал ключ.

— Внутри то, что ваша мать спрятала перед смертью. Но сначала вы должны узнать, почему все эти годы вас называли дальней родственницей…

ЧАСТЬ 3

Ключ вошёл в замок с сухим щелчком. Отец сделал шаг вперёд, но Себастьян перегородил ему дорогу.

— Каталина, открывайте, — сказал герцог.

Вокруг нас собрались все: донья Мерседес, три сестры, Томас и двое слуг. У ворот Матео держал поводья своей лошади. Воздух пах мокрой шерстью и железом.

Я подняла крышку.

Внутри лежали свёрнутые бумаги, маленькая латунная печать и жестяная коробка. На крышке коробки была выцарапана дата: 14 апреля 1882 года — день смерти моей матери.

Отец резко побледнел.

— Это частные вещи моей покойной жены.

— Тогда почему вы так боитесь, что их увидят? — спросила я.

Я развернула верхний документ. Это была копия брачного договора моих родителей. Внизу стояла подпись моей матери, Элены Альварес, и подпись нотариуса Кинтеро.

Себастьян взял лист.

— Здесь указано, что поместье Ла-Вега принадлежит вашей матери как наследственное имущество. После её смерти оно переходит единственному ребёнку от этого брака.

Ребека перестала дышать.

— Единственному ребёнку? — прошептала Инес.

Отец рванулся к бумаге.

— Подделка.

Матео шагнул с улицы под навес.

— Я был свидетелем подписания. И видел, как дон Рамиро спрятал оригинал после похорон.

— Ты был конюхом, — прошипел отец.

— Был. Но я умел читать, потому что ваша жена научила меня.

Томас снял шляпу.

— В книгах тоже есть след. Каждый год доходы Ла-Веги переводили на отдельный счёт. Получателем значится Каталина де ла Торре.

Я почувствовала, как земля уходит из-под ног. Всё это время я думала, что веду чужое хозяйство за право жить под чужой крышей. Оказывается, отец тратил деньги с земель, которые принадлежали мне.

— Почему вы не сказали? — спросила я у Томаса.

— Потому что дон Рамиро показал мне расписку. Он говорил, что вы уже подписали отказ от наследства.

— Я ничего не подписывала.

Из жестяной коробки выпал сложенный лист. Я развернула его и увидела собственное имя, написанное чужой рукой. Под ним стояла подпись, похожая на мою, но слишком ровная.

Себастьян наклонился к документу.

— Это отказ от прав, составленный через три дня после смерти вашей матери.

— Я тогда лежала с горячкой, — сказала я. — Мне было семнадцать.

Инес закрыла лицо ладонями.

— Отец, вы сказали, что Каталина получила долю деньгами.

— Я обеспечивал её семь лет! — взорвался он. — Кормил, одевал, позволял жить в моём доме!

— В доме, который частично принадлежал ей, — ответила донья Мерседес.

Отец повернулся к герцогу.

— Вы не понимаете. Если Ла-Вега отойдёт ей, я потеряю всё.

— Нет, дон Рамиро, — сказал Себастьян. — Вы потеряете только то, что уже присвоили.

Он достал из папки Томаса ведомость и положил рядом с договором.

— Ваша последняя попытка продать южные земли была обеспечена доходами Каталины. Вы хотели получить мой заём, закрыть долги и объявить её неспособной управлять имуществом.

У меня пересохло во рту.

— Вы собирались отправить меня в лечебницу?

Отец молчал слишком долго.

И этого хватило.

Химена медленно сняла с шеи изумрудное ожерелье.

— Оно куплено на деньги Ла-Веги?

— Не задавай глупых вопросов, — сказал отец.

— Это не глупый вопрос, — ответила она. — Я хочу знать, что на мне принадлежит сестре.

Вдруг у ворот раздался конский топот. Посыльный передал Томасу телеграмму. Тот прочёл её, и лицо его стало белым.

— Что там? — спросила я.

Он протянул бумагу мне.

В телеграмме сообщалось, что в Ла-Веге рабочие обнаружили под полом старой часовни ещё один железный ящик. А рядом лежала записка моей матери: «Отдать Каталине только после того, как Рамиро попытается продать землю».

Отец увидел последние строки и сел на ступеньку.

Матео сжал поводья.

— В ящике не бумаги, донья Каталина. Там вещь, которую ваша мать оставила не вам, а тому, кто однажды осмелится рассказать всё при свидетелях.

Себастьян посмотрел на меня.

— Мы едем в Ла-Вегу сегодня.

Я уже собиралась ответить, когда из кармана посыльного выпал второй лист. На нём стояла печать городского нотариуса и имя человека, которого я считала умершим много лет назад…