ЧАСТЬ 4

Имя было написано крупно: Альваро Кинтеро.

Нотариус, подписавший брачный договор моих родителей, не умер.

Он жил в Пуэбле и в тот же день отправил письмо герцогу Себастьяну.

— Он просит, чтобы Каталина приехала лично, — сказал посыльный. — Говорит, что больше не может молчать.

Отец поднялся со ступеньки.

— Вы не поедете никуда.

— Она поедет, — ответил Себастьян.

— Это моя дочь!

Я посмотрела на него.

— В бальном зале вы не смогли вспомнить это достаточно быстро.

Мы отправились в Ла-Вегу до рассвета. В экипаже ехали я, Себастьян, донья Мерседес и Матео. Томас остался в городе, чтобы собрать книги и пригласить купцов, которым отец задолжал.

Инес поехала следом в другом экипаже.

Она настояла.

— Я хочу увидеть землю, на которую потратила столько чужих денег, — сказала она.

Химена и Ребека остались с отцом в доме. Но перед отъездом Химена сняла с шеи изумрудное ожерелье и положила его мне на ладонь.

— Если оно куплено за твои деньги, я не хочу его носить.

— Оставь. Ты не знала.

— Теперь знаю.

Она сжала мои пальцы.

— И я больше не буду молчать, чтобы ему было удобно.

Дорога к Ла-Веге заняла несколько часов. К полудню мы увидели широкую долину, сухие поля и ряды старых тополей. На краю поместья стояла часовня с треснувшей башней.

Матео показал место под каменным полом.

— Я нашёл ящик утром. Рабочие меняли плиты.

Себастьян поднял тяжёлую крышку. Под ней находились железное кольцо и слой чёрной земли.

Мы втроём сдвинули плиту.

Ящик оказался небольшим. Внутри лежали три вещи: детский медальон с портретом моей матери, книга расходов и письмо.

На медальоне была выгравирована дата моего рождения.

Письмо начиналось словами: «Каталина, если ты читаешь это, значит, твой отец попытался отнять у тебя Ла-Вегу».

Я не плакала.

Не потому, что мне не было больно. Просто боль стала слишком большой для слёз.

Мать писала, что узнала о долгах Рамиро за месяц до смерти. Он проиграл часть семейных средств и хотел заложить Ла-Вегу. Она составила брачный договор так, чтобы поместье после её смерти перешло мне, а не мужу.

Но в письме было ещё кое-что.

«Я доверяла Альваро Кинтеро. Если Рамиро покажет тебе отказ от наследства, знай: ты ничего не подписывала. В тот день ты была без сознания. Кинтеро сохранил оригинал договора и сделал копию для Рамиро, потому что боялся за свою семью».

— Значит, нотариус помог ему, — сказала донья Мерседес.

— А потом всё-таки сохранил доказательство, — ответил Себастьян.

— Это не оправдывает его, — сказала я. — Но объясняет, почему он ждал семь лет.

Инес стояла у алтаря. В руках она держала мой медальон.

— Почему отец говорил, что мама оставила нам всем одинаковые доли?

— Потому что ему нужно было, чтобы вы не задавали вопросов.

— Я верила ему.

— Я тоже верила, что если буду полезной, он однажды назовёт меня дочерью.

Она подошла ближе.

— А теперь?

Я посмотрела на маленький портрет матери.

— Теперь мне достаточно знать, кем я была для неё.

В Пуэбле нас встретил Альваро Кинтеро. Он оказался сухим стариком с дрожащими руками и медной тростью. На столе перед ним лежал оригинал брачного договора.

— Я виноват, донья Каталина, — сказал он. — Но не в том, что подделал вашу подпись. Я отказался заверять подделку. Рамиро пригрозил, что обвинит моего сына в краже. Я отдал ему копию и спрятал оригинал.

— Почему вы не пришли раньше?

Он опустил глаза.

— Потому что трусость иногда живёт дольше людей. Но ваша мать оставила мне письмо и велела говорить, когда он снова попробует продать Ла-Вегу.

Себастьян разложил документы на столе.

— Здесь достаточно, чтобы остановить продажу и взыскать деньги с тех счетов, которые принадлежали Каталине.

Я провела пальцем по подписи матери.

— Я не хочу возвращать ему ничего.

— Вам и не придётся, — сказала донья Мерседес. — Но что вы сделаете с сестрами?

Этот вопрос оказался труднее, чем всё остальное.

Химена, Ребека и Инес не создавали ложь. Они жили внутри неё. Отец пользовался их платьями и образованием как ширмой, но они не знали, что ширма закрывает.

Я попросила Себастьяна отвезти нас обратно в дом до того, как Рамиро успеет уехать.

Он пытался.

Когда мы вернулись, отец стоял у конюшен рядом с нагруженным экипажем. Внутри лежали дорожные сундуки.

— Вы пришли отнять моё имущество, — сказал он.

— Нет. Я пришла предъявить своё.

Я положила договор на ящик с кормом.

Отец даже не взглянул на него.

— Ты была никем, пока я тебя содержал.

— Я была вашей дочерью до того, как вы начали вести расчёты.

— Я дал тебе имя.

— Мама дала мне право на землю. Вы дали мне работу без жалованья.

Он замахнулся, но Себастьян перехватил его руку. Не резко. Просто удержал за запястье.

— Ещё один шаг, дон Рамиро, и разговор закончится иначе.

Отец вырвался.

— Вы думаете, она сможет управлять Ла-Вегой? Она женщина, которая семь лет просила разрешения войти в собственную контору!

— Именно поэтому она знает, где протекает каждая крыша и кто ворует из каждой кладовой, — ответил Себастьян.

И тут вперёд вышла Инес.

— Я видела, как вы подписывали отказ за Каталину.

Отец повернулся к ней.

— Тебе было двенадцать.

— Мне было двенадцать, но я помню. Вы держали её руку, пока она лежала в горячке. А потом сказали, что это всего лишь семейная формальность.

Рамиро отступил.

Химена сняла изумрудное ожерелье и бросила его на землю.

— Продайте его, если вам нужны деньги. Только не называйте нас своими дочерьми, когда будете просить помощи.

Ребека принесла из дома папку.

— Это счета за последние два года. Я нашла их в комнате отца. Он прятал их под моими картинами.

Рамиро посмотрел на трёх девушек так, будто видел не дочерей, а свидетелей.

Он потерял не только землю.

Он потерял единственную вещь, ради которой годами строил эту ложь: послушную семью, повторяющую его версию мира.

Через два дня купцы получили свои деньги с доходов Ла-Веги, а продажу южных земель отменили. Себастьян помог оформить управление поместьем на меня. Я настояла, чтобы Томас стал управляющим с долей в прибыли, а Матео получил должность смотрителя каналов.

Альваро Кинтеро подписал официальное заявление перед городскими свидетелями. Его признание спасло мне имущество, но не спасло его от позора. Он сам отказался от платы, которую Рамиро обещал за молчание.

Отец уехал в маленький дом на окраине, оставив после себя долги и пустые комнаты. Я не отправила его в тюрьму. Не из милосердия. Просто не хотела, чтобы остаток моей жизни измерялся его наказанием.

Но я взыскала каждый счёт.

До последней монеты.

Инес стала учиться хозяйству в Ла-Веге. Химена начала давать уроки музыки детям работников. Ребека рисовала акварели не для гостей отца, а для себя.

Мы не стали внезапно близкими.

Слишком много лет между нами стояла чужая ложь.

Но однажды вечером Инес принесла мне старую вышивку и сказала:

— Я закончила её.

На ткани были изображены три девушки и одна женщина у ворот поля. Лицо женщины она оставила незашитым.

— Почему? — спросила я.

— Потому что я хочу, чтобы ты сама решила, какое у тебя будет лицо.

Я прикрепила к вышивке медальон матери. Не спрятала его в коробку и не надела на шею. Просто положила поверх ткани, рядом с незашитым лицом.

Потом взяла ведомость Ла-Веги и пошла в контору. На первой странице, где прежде стояло имя дона Рамиро, я вывела своё.