ЧАСТЬ 4
Он уже едет к вашей сестре.
Я вскочила так резко, что стул ударился о стену.
— Где она?
— У себя, — ответила я. — В квартире на улице Нарварте.
Сантьяго уже звонил охране.
— Две машины к дому Мары. Немедленно. Никого не впускать.
— Если Ортега там? — спросила я.
— Тогда он не успеет войти.
Мы выбежали из архива в тринадцать минут четвёртого. Дождь усилился, стекал по лобовому стеклу, а дворники метались из стороны в сторону, будто пытались стереть саму ночь.
Моя сестра Элена не отвечала.
Я звонила снова и снова.
Тишина.
— Она всегда отвечает, — сказала я.
— Возможно, телефон разрядился, — произнёс водитель.
— Нет. Она боится темноты и никогда не оставляет его без звука.
Сантьяго посмотрел на меня.
— Мы доедем.
— Вы не понимаете. После смерти родителей она осталась у меня одна.
— Понимаю больше, чем вам кажется.
У дома нас уже ждали два охранника. Дверь квартиры была заперта, но замок оказался повреждён.
Я толкнула её.
— Элена!
Из комнаты донёсся плач.
Сестра сидела на полу у кровати, прижимая к груди клетчатый плед. На столе лежал конверт без подписи.
— Я не открывала, — прошептала она.
Я хотела поднять его, но Сантьяго остановил меня.
— Не трогайте.
Охранник сфотографировал конверт и передал его специалистам. Внутри оказалась одна фотография нашей квартиры и записка: «Завтра Мара подпишет всё».
Внизу стояла подпись Эстебана.
Но теперь у него не было времени отрицать.
В пять утра в больницу приехали следователи, представители страховой службы и независимые аудиторы фонда. Сантьяго позвонил своему адвокату, но тот ответил не сразу.
— Я не буду вести это дело, — сказал адвокат после нескольких секунд молчания.
— Почему? — спросил Сантьяго.
— Потому что Эстебан звонил мне два часа назад и предлагал деньги. А я записал разговор.
Сантьяго прикрыл глаза.
— Передайте запись следователям.
— Уже передал.
В шесть утра Эстебан попытался покинуть больницу через подземный гараж. Его остановили у шлагбаума. В машине нашли поддельные документы, ампулу и конверт с деньгами.
Бруно пришёл к моему дому через час.
Он стоял под навесом, мокрый, без привычной уверенной улыбки. В руках держал маленький бумажный пакет.
— Мара, выслушай меня.
— Я не хочу.
— Всё было не так.
— Я видела запись.
Он побледнел.
— Запись можно объяснить.
— Тогда объясни сам себе.
Сантьяго стоял неподалёку, но не вмешивался.
Бруно достал телефон.
— Послушай, я говорил это только потому, что Эстебан заставил меня. Он угрожал моей матери.
— А когда ты сказал, что подбросишь ампулу?
— Я не хотел.
— Когда назвал адрес Элены?
Он опустил глаза.
Я включила запись на своём телефоне. Из динамика прозвучал его голос:
— Если она начнёт сопротивляться, у меня есть доступ к её сестре.
Бруно застыл.
Собственные слова ударили по нему сильнее, чем любой крик. Он слушал их, будто впервые слышал чужого человека.
— Я был в отчаянии, — прошептал он.
— Нет. Ты был уверен, что я испугаюсь сильнее, чем ты.
Он протянул руку.
— Дай мне шанс.
Я отступила.
— Я уже дала тебе три года.
Следователи увели его вместе с Эстебаном и Ортегой. Позже выяснилось, что Ортега подменил страницу в моей карте и изменил время введения препарата. Именно поэтому смерть мальчика пытались представить моей ошибкой. А настоящий приказ исходил от Эстебана: он хотел уничтожить следы хищений и заставить фонд Сантьяго закрыть проверку.
В тот же день в моей комнате отдыха освободили шкафчик.
Внутри осталось только моё старое полотенце, засохшая упаковка леденцов и медный брелок в форме сердца. Я сняла его с сумки и долго держала на ладони.
Он звякнул.
Точно так же, как в ту ночь в машине.
Через три недели я дала показания. Не в роли обвиняемой, а как свидетель.
Сантьяго сидел в конце зала. Он не улыбался и не пытался выглядеть спасителем.
Когда заседание закончилось, он подошёл ко мне.
— Вы могли уехать из города, — сказал он.
— Могла.
— Почему не уехали?
— Потому что здесь слишком много людей, которых нельзя оставлять одним.
Он кивнул.
— Я открыл для вас место в учебном центре фонда.
— Я не хочу, чтобы меня спасали.
— Я предлагаю не спасение. Работу. Вы будете обучать молодых медсестёр не молчать, когда видят подмену документов.
Я согласилась не сразу.
Через два месяца я переехала в Керетаро вместе с Эленой. Мы сняли маленькую квартиру рядом с парком, где по утрам пахло выпечкой и мокрыми деревьями.
Я стала приходить на работу за двадцать минут до начала. Проверяла аптечки. Подписывала журналы. Слушала, как ученицы нервно задают первые вопросы.
На стене висел детский рисунок: две женщины держались за руки, а над ними светило огромное жёлтое солнце. Элена нарисовала его в день, когда впервые перестала запирать дверь на два замка.
Сантьяго иногда приезжал проверить дела фонда. Он всегда стучал, даже если дверь была открыта.
— Можно войти?
— Теперь можно.
Он улыбался, но никогда не говорил о том, что спас меня. Мы оба знали: той ночью мы спасли друг друга от разных вещей.
Однажды в ноябре мне пришло сообщение от Бруно.
«Я прошу не забывать, что между нами было хорошее. Я изменился. Позволь мне увидеть тебя».
Я прочитала его дважды.
Потом набрала ответ.
«Я помню хорошее. Но моя жизнь больше не является местом, куда ты можешь вернуться».
И удалила переписку.
На следующий день выпал первый снег. Элена выбежала во двор и подняла лицо к небу, смеясь так громко, будто хотела, чтобы её услышал весь город.
Я стояла у окна учебного центра. На молнии моей сумки снова висел медный брелок-сердце.
Он тихо звякнул, когда я закрыла дверь.
Теперь этот звук не напоминал мне о страхе.
Он напоминал, что я всё-таки выбрала правильную машину — свою собственную жизнь.
И впервые за много лет я никуда не спешила.
Пропустили начало?
