ЧАСТЬ 4

…Именно в этот момент телефон зазвонил снова.

Дамиан включил громкую связь.

— Господин Д’Агостино, — сказал незнакомый женский голос, — полиция уже у северных ворот. Виктория заявила, что Абигейл удерживают против её воли.

Виктория улыбнулась.

— Ты сам дал ей оружие против себя.

— Замолчи, — сказал Марк.

— А что ты сделаешь? Позвонишь своему брату?

Дамиан посмотрел на него.

Марк медленно выпрямился в кресле.

— Позвони адвокату. Не брату.

Это была первая команда, которую Марк отдал за весь вечер.

Дамиан набрал номер.

— Рафаэль, мне нужен ты в доме. Сейчас.

Ответ последовал почти сразу.

— Я уже подъезжаю. Но если в записи есть признание Виктории, больше я не смогу защищать её.

Виктория резко побледнела.

— Ты не посмеешь.

— Я защищал тебя три года, — ответил адвокат из динамика. — Но не буду защищать человека, который организовал нападение и похищение.

Связь оборвалась.

Снаружи завыли сирены.

Я стояла возле стола, сжимая в ладони латунный напёрсток. Он впился в кожу, но боль помогала не рассыпаться.

Дамиан повернулся ко мне.

— Абигейл, ты должна уйти через подземный ход.

— А мой отец?

— Я заберу его.

— Нет. Мы заберём его.

— Это слишком опасно.

— Вся моя жизнь стала опасной в тот день, когда вы решили скрывать от меня правду.

Он вздрогнул.

— Я не знал.

— Но теперь знаете.

Виктория попыталась пройти к двери, однако Марк нажал кнопку на подлокотнике. Дверь заблокировалась.

— Ты останешься здесь, — сказал он.

— Марк, ты ничего не можешь мне сделать.

— Я могу включить запись.

Томас подключил диктофон к колонкам.

Через секунду весь кабинет наполнился голосом Виктории. Она говорила спокойно, почти ласково.

«Открой ворота в двадцать три сорок. Дамиан должен остаться живым, иначе документы исчезнут. Марка можно убрать. После этого девочку приведите ко мне».

Виктория слушала собственные слова, и с её лица исчезала краска.

— Это подделка, — прошептала она.

— Ты сама сказала это, — ответил Марк.

— Нет.

— Ты слышишь свой голос, — сказал Дамиан. — И всё равно врёшь.

Он произнёс это тихо. Без ярости.

И именно тогда Виктория поняла, что проиграла.

Полиция вошла через северный холл. За ними шёл Рафаэль, держа в руках папку с ордером. Он коротко взглянул на Викторию и отвернулся.

— Я больше не ваш адвокат, — сказал он.

— Ты пожалеешь.

— Нет. Я уже пожалел.

Викторию увели.

Гарри Крейна задержали в том же доме, где нашли моего отца. Дамиан отправился туда с полицией, а я осталась в особняке рядом с Марком и Томасом. Через два часа отец появился в дверях.

Он похудел, поседел и держался за стену.

— Абби, — прошептал он.

Я не бросилась ему навстречу.

— Ты знал, что он мой отец?

Отец опустил голову.

— Знал.

— Ты позволил мне думать, что я должна отрабатывать твой долг.

— Я пытался защитить тебя.

— Ты продал меня людям, от которых якобы защищал.

Он заплакал. Я впервые увидела его слёзы и поняла, что они ничего не исправляют.

— Я был трусом, — сказал он.

— Да.

Это слово далось мне тяжелее, чем я ожидала.

Дамиан вернулся под утро. На его лице появилась новая усталость, а на манжете темнело пятно крови — не его.

— Крейн арестован, — сказал он. — Твой отец будет под защитой свидетелей. Он даст показания.

— А ты?

— Я тоже.

— Даже если это разрушит твою семью?

Он посмотрел на меня.

— Семья не должна держаться на страхе.

Через неделю особняк опустел.

Охранники уехали. Виктория ждала суда. Старые счета передали следователям. Благотворительный фонд закрыли до полного расследования.

В западном крыле убрали мебель, и там осталась только одна пустая комната с пыльным окном. На подоконнике лежала фотография моей матери. Я нашла её утром, когда собирала вещи.

Рядом лежал мой передник.

На ткани возле кармана осталась засохшая тёмная капля крови — первая кровь, которую я пролила в кабинете Дамиана.

Я сняла латунный напёрсток и положила его на фотографию.

— Она всё-таки привела меня сюда, — сказала я.

Дамиан стоял у двери.

— Она привела тебя к правде.

— А ты?

— Я хочу быть рядом, если ты позволишь.

Я посмотрела на него.

— Не как хозяин.

— Не как человек, который решает за меня.

— Никогда больше.

Я не ответила сразу.

Потому что прощение не обязано приходить в тот же день, когда заканчивается страх.

Через три месяца я переехала в Милуоки. Сняла небольшую квартиру над булочной. Утром меня будил запах корицы, а не скрип ворот и не шаги охранников в коридоре.

Я устроилась помощницей архивиста в городскую библиотеку. Мне нравилось раскладывать документы по датам и видеть, как из разрозненных листов складывается правда.

Мой отец давал показания.

Марк начал проходить реабилитацию и однажды прислал мне фотографию, где самостоятельно стоял у поручня. Я расплакалась прямо между полками с историческими книгами.

Дамиан не появлялся без предупреждения.

Он писал коротко.

«Я получил разрешение на встречу с отцом».

«Марк сегодня сделал два шага».

«На озере первый снег».

Я отвечала не всегда.

Но однажды пригласила его на кофе.

Он пришёл без охраны, в простой тёмной куртке и с нелепо промокшими волосами. Мы сидели у окна, пока за стеклом падал первый снег.

— Я не умею начинать сначала, — сказал он.

— Я тоже.

— Тогда будем учиться.

— Медленно.

— Как скажешь.

Это было самое важное обещание, которое он когда-либо мне дал.

Прошёл ещё месяц.

Я стала помогать в центре для женщин, которых заставляли отрабатывать чужие долги. Иногда ко мне приходили девушки, уверенные, что у них нет выбора.

Я показывала им документы.

Рассказывала, куда звонить.

И никогда не говорила: «Я знаю, что ты чувствуешь».

Потому что теперь понимала: чужую боль нельзя присваивать. Ей можно только открыть дверь.

В один холодный вечер, когда я возвращалась домой, в почтовом ящике лежал конверт от адвоката Виктории.

Внутри была записка.

«Ты получила всё, чего хотела. Вернись. Дамиан разрушит тебя так же, как разрушил меня».

Я прочитала её дважды.

Потом достала телефон и позвонила Дамиану.

— Ты отправлял мне это?

— Нет.

— Виктория хочет, чтобы я испугалась.

— Ты боишься?

Я посмотрела на улицу. На стекле таяли снежинки.

— Раньше — да.

— А теперь?

— Теперь я просто не хочу возвращаться туда, где меня заставляли молчать.

Он помолчал.

— Тогда не возвращайся.

— Я не вернусь.

— Я понимаю.

И он действительно понял. Не спорил. Не приехал. Не прислал цветы и не попросил дать ему ещё один шанс.

Через неделю я сама пригласила его на ужин.

Не потому, что забыла прошлое.

А потому, что впервые выбирала настоящее.

Перед выходом я надела тёмное платье, застегнула у горла маленькую серебряную цепочку и прикрепила к внутреннему карману тот самый латунный напёрсток.

Он больше не был талисманом.

Он стал доказательством того, что я пережила ночь, в которую моя жизнь раскололась надвое.

Дамиан ждал меня у двери булочной. В руках он держал две чашки кофе.

— Я опоздала, — сказала я.

— На четыре минуты.

— Ты считал?

— Я боялся, что ты передумаешь.

Я улыбнулась.

— Я тоже.

Мы пошли по улице, а над крышами тихо падал первый снег.

В кармане звякнул маленький латунный напёрсток.

На этот раз он звучал не как предупреждение.