Я уронила швабру в детской криминального босса, и когда потребовала отойти от ребёнка, его люди побледнели

Первым, что я услышала в детской Романа Вескари, был не плач его сына, а длинный ровный писк аппарата, от которого у меня похолодели пальцы.

Я стояла в коридоре с ведром, когда двенадцать частных медиков окружили резную колыбель. На белом ковре валялась кислородная маска, рядом блестел раскрытый чемодан с инструментами. В центре всего этого хаоса лежал восьмимесячный Ноа — серый, неподвижный, слишком тихий.

Роман был босиком, в расстёгнутой белой рубашке. Его обычно безупречные волосы прилипли ко лбу.

— Почему он не дышит? — спросил он.

Никто не ответил.

— Я задал вопрос!

Старший медик, высокий мужчина с потемневшим от пота воротником, не поднял головы.

— Мы не можем закрепить дыхательные пути, господин Вескари.

Роман схватил его за форму.

— Тогда закрепите.

— Мы пытаемся.

— Пытайтесь быстрее.

Я знала этот голос. Полгода я слышала его из-за дверей кабинета: этот голос заставлял грузчиков подписывать бумаги, банкиров менять решения, а вооружённых мужчин молча отступать. Но сейчас в нём не было власти. Только страх.

Я поставила ведро. Металлическая ручка ударилась о плитку, и все повернули головы.

— Уйдите отсюда, — бросил один из медиков.

— Вы лечите остановку дыхания, но не причину.

Он усмехнулся.

— Вы горничная.

— А вы уже три минуты вводите лекарство, которое усиливает отёк.

В комнате стало так тихо, что я услышала, как капля воды скатилась с моей швабры на мрамор.

Роман посмотрел на меня.

— Что ты сказала?

— У него отёк гортани. Не инородное тело. Посмотрите на шею и на цвет губ.

Старший медик заслонил колыбель.

— Она не врач.

Я почувствовала, как под форменной рубашкой к коже прилипла старая пластиковая карточка. Я носила её в кармане, хотя давно не имела права называться тем, что на ней было написано.

— Вчера вечером я слышала у ребёнка свист при вдохе, — сказала я. — Это началось не сегодня.

— Он простужен, — огрызнулась женщина с мешком кислорода.

— При простуде кожа не синеет вокруг рта, а зрачки не становятся такими вялыми.

Роман резко повернулся к няне, стоявшей у стены.

— Он болел?

Девушка затрясла головой.

— Нет, господин Вескари. Только немного кашлял.

— Почему я об этом не знал?

— Вы были на встрече…

— Я не спрашивал, где был я.

Он снова посмотрел на меня.

— Подойди.

Я сделала шаг. Старший медик поднял руку.

— Если она вмешается, ответственность будет на вас.

— Ответственность уже на вас, — ответила я.

Роман сжал челюсть.

— Дайте ей место.

— Мы не можем позволить горничной проводить процедуру.

— Я сказал: дайте ей место.

Медики расступились. Я увидела Ноа ближе: на внутренней стороне его запястья темнела крошечная точка, будто след укола. На губах блестела сладковатая жидкость с запахом горького миндаля.

У меня перехватило дыхание.

Этот запах я знала не по больницам. Я знала его по одной старой ночи, которую старалась похоронить четыре года.

— Что он ел перед приступом? — спросила я.

Няня всхлипнула.

— Смесь. Её приготовила миссис Дойл.

— Где бутылочка?

Роман резко повернулся к управляющей, но та уже отступала к двери.

— Я ничего не делала, — прошептала она.

Я наклонилась к ребёнку. Его грудь едва заметно дрогнула и снова замерла.

— Мне нужны ножницы, тонкая трубка и фонарь, — сказала я.

Старший медик рассмеялся от нервов.

— Ты вообще понимаешь, что просишь?

Я подняла глаза.

— Лучше, чем ты понимаешь, что через минуту его мозг перестанет получать кислород.

Роман приблизился ко мне так, что я увидела дрожь в его пальцах.

— Кто ты такая?

Я не ответила. В этот момент монитор изменил тон, а один из медиков выкрикнул, что пульс исчезает.

Я протянула руку к инструментальному чемодану.

— Откройте его.

Старший медик прижал ладонь к крышке.

— Нет.

Тогда Роман наклонился к нему и произнёс почти спокойно:

— Убери руку.

Мужчина медленно отступил. Я подняла крышку и увидела внутри то, чего здесь быть не должно было: запечатанную ампулу с чужой маркировкой.

Роман заметил её тоже.

— Елена, — впервые назвал он меня по имени, — что ты собираешься сделать?..

ЧАСТЬ 2

Я уже тянулась к ампуле, когда управляющая Дойл рванула дверь, но двое охранников мгновенно перегородили ей путь.
— Не трогайте меня! — закричала она. — Я двадцать лет служу этой семье!
— Именно поэтому ты знаешь, где лежит каждая вещь, — холодно сказал Роман.

Я не слушала их. На ампуле стояла наклейка из частной клиники, но номер партии был напечатан поверх старой даты. Это не лекарство для младенца. Кто-то заменил содержимое.

— Дайте мне фонарь, — сказала я.
— Горничная, отойдите, — потребовал медик.
— Если вы ещё раз назовёте меня горничной, ребёнок умрёт у вас под руками.

Роман вырвал фонарь у своего телохранителя и подал мне. Я направила свет в рот Ноа. Отёк уже перекрывал почти весь проход. Обычная трубка не пройдёт. Но под языком я увидела тонкую прозрачную плёнку, прилипшую к слизистой.

— Его чем-то покрыли, — сказала я. — Кто-нибудь давал ему леденец, гель или лекарство?
— Только смесь, — прошептала няня.
— Врёшь, — сказал Роман.
— Я не лгу!

Я заметила на её манжете белый порошок. Девушка попыталась спрятать руку.

— Покажи.
— Это мука. Я пекла для кухни.
— В детской нет кухни.

Роман посмотрел на охранника.
— Запри все выходы. Никто не покинет дом.

Старший медик побледнел.
— Господин Вескари, нам нужно немедленно делать прокол.
— Нет, — сказала я. — Сначала снимем плёнку и введём противоотёчное. Игла сейчас разорвёт трахею.
— Ты не имеешь права командовать.
— А у вас осталось право ошибаться?

Я вытащила из кармана маленький маникюрный пинцет. Он был единственным чистым инструментом поблизости. Роман увидел его и схватил меня за локоть.
— Если ты навредишь ему…
— Тогда убери руку и реши, кому ты веришь: мне или тем, кто не заметил яд.

Он отпустил меня.

Я работала медленно, несмотря на крики, мигающий монитор и тяжёлое дыхание мужчин за спиной. Плёнка поддалась. Ноа судорожно вдохнул, и этот слабый звук прозвучал громче выстрела.

— Трубку, — приказала я.

На этот раз старший медик подчинился. Через несколько секунд грудь ребёнка начала подниматься. Пульс вернулся, но оставался нитевидным.

Роман наклонился над сыном.
— Он будет жить?
— Если его довезут в больницу сейчас.
— Вези его ты.
— Я не могу.
— Почему?

Я посмотрела на эмблему клиники на его телефоне и почувствовала старую боль под рёбрами.
— Потому что четыре года назад меня оттуда выгнали после смерти младенца. И потому что кто-то очень постарался стереть моё имя из медицинских записей.

Роман застыл.
— Какое имя?

Я достала из кармана пластиковую карточку и положила на край колыбели. На ней всё ещё читалось: доктор Елена Хартвелл, детский хирург.

Старший медик отшатнулся.
— Это невозможно. Хартвелл погибла после того дела.
— Я не погибла.

В коридоре раздался звонок. Охранник ответил, выслушал несколько секунд и подошёл к Роману.
— Господин, с вертолётной площадки сообщили: машина скорой помощи, которую вы вызвали, уже приехала. Но её водитель предъявил распоряжение забрать ребёнка без сопровождения.

Я посмотрела на Романа.
— Не отдавай ему Ноа.
— Почему?

Я указала на ампулу.
— Потому что этот человек приехал не спасать твоего сына. Он приехал закончить начатое…

ЧАСТЬ 3

Я добежала до холла раньше Романа. У мраморной лестницы стоял водитель в форме клиники, держа на руках пустые носилки.

— Где ребёнок? — спросил он.
— В детской, — ответил охранник.
— Мне приказано забрать его немедленно.
— Кем приказано?

Водитель поднял папку. На первой странице стояла подпись главного врача клиники Святого Марка — доктора Оуэна Прайса.

Я узнала её сразу.

Четыре года назад именно под этой подписью меня лишили права оперировать. В документе говорилось, что я провела опасную процедуру без разрешения и стала причиной смерти младенца. Но подпись была поддельной: Прайс всегда выводил букву «П» с длинным разрывом, а здесь она была слитной.

— Отойдите, — потребовал водитель.
— Вы не войдёте, — сказал Роман.
— Это медицинское распоряжение.
— Это мой дом.

Я выхватила папку.
— Кто дал вам приказ?
— Доктор Прайс.
— Лично?
— Мне не обязаны отвечать.

Я открыла последнюю страницу. Там был список лекарств, введённых Ноа за последний час. В нём значился препарат, которого медики не использовали. Зато отсутствовало противоотёчное, которое ребёнку уже ввели.

— Этот документ подготовили до приступа, — сказала я. — Здесь указана точная последовательность действий, включая лекарство, которое вы ещё не могли дать.

Роман медленно поднял взгляд.
— Кто имел доступ к карте сына?

Управляющая Дойл, которую охранники привели из бокового коридора, вдруг опустилась на ступеньку.
— Я… я только передала бутылочку.
— Кому? — спросила я.
— Доктору Прайсу.

Роман шагнул к ней.
— Ты привела его в дом?
— Он сказал, что это профилактика. Сказал, что если я откажусь, он расскажет, что моя дочь работает на нелегальном складе.

— Почему ты не позвонила мне?
— Потому что он показал фотографию моей дочери у школы.

Охранники переглянулись. Я поняла: Прайс использовал не только страх. Он подготовил всё заранее.

Но Дойл вынула из кармана маленький ключ.
— Я сохранила один документ. На случай, если он убьёт ребёнка.

Она открыла шкафчик под лестницей и достала журнал поставок, перевязанный красной лентой. Между страницами лежала накладная на химическое вещество, купленное через подставную фирму Романа. Получателем значилась клиника Прайса.

Роман взял бумагу.
— Моё имя использовали?
— Ваш бухгалтер подписал оплату, — сказала Дойл. — Но деньги ушли не из вашего фонда. Они ушли с тайного счёта, о котором вы не знали.

В этот момент сверху закричал медик: состояние Ноа снова ухудшилось.

Я бросилась в детскую. Роман пошёл за мной.

— Елена, — сказал он, — если Прайс сделал это ради денег, я уничтожу его.
— Нет. Сначала ты узнаешь, ради чего он сделал это на самом деле.

Я раскрыла журнал на последней странице. Там стояла фамилия человека, которому Прайс ежемесячно переводил деньги. Не Романа.

Рядом была короткая пометка: «После смерти ребёнка активы переходят опекуну».

Роман прочитал строку. Лицо его стало серым.

— Опекуну кого?

Телефон в его кармане зазвонил. Он ответил, и на громкой связи раздался голос его старшего брата Марко:

— Роман, не вези Ноа в клинику. Я уже подписал бумаги. После его смерти ты станешь недееспособным, а управление компанией перейдёт ко мне.

Марко замолчал, поняв, что говорит не с тем человеком.

Роман медленно посмотрел на меня.

Ноа за моей спиной задышал ровнее. А внизу, у лестницы, Марко уже входил в дом с двумя вооружёнными людьми…