Я поехала на Мальту, чтобы снова почувствовать себя живой, но официант назвал моего спутника чужим именем — и он побледнел

В тот вечер я увидела, как мужчина, с которым собиралась начать новую жизнь, исчез за дверью ресторана, оставив на столе свой телефон и недопитый бокал вина.

Меня звали Еленой, мне было шестьдесят семь, и до Мальты я никогда не летала одна. После смерти Виктора я словно уменьшилась до размеров собственной квартиры: кресло у окна, лекарства на кухонной полке, фотографии в одинаковых рамках. Дочь Марина однажды спросила меня:

— Мама, ты помнишь, когда в последний раз радовалась не потому, что всё закончилось хорошо?

Я не нашла ответа.

Через неделю купила билет.

На Мальте я дала себе обещание: соглашаться хотя бы на то, чего обычно боялась. На второй день я съела осьминога, хотя он смотрел на меня из тарелки стеклянными глазами. На третий села на маленький катер к Гоцо, хотя от качки у меня дрожали колени. А потом встретила Дэвида.

Он стоял у карты Валлетты, которую держал вверх ногами, и сердито спорил с указателем.

— Если вы ищете собор, — сказала я, — вам нужно идти в другую сторону.

— Я так и думал. Просто проверял, заметит ли кто-нибудь мою ошибку.

Ему было семьдесят, он был вдовцом, носил льняные рубашки и маленькие круглые очки, которые всё время сползали на кончик носа. Мы пили кофе на закате, завтракали в кафе у каменной лестницы, смеялись над моим произношением мальтийских названий. Рядом с ним я снова чувствовала себя не матерью, не вдовой, не женщиной, которая всем мешает, а просто Еленой.

В последний вечер Дэвид пригласил меня в ресторан у гавани.

— Я приготовил сюрприз, — сказал он, пряча улыбку. — Только не задавай вопросов.

— После шестидесяти семи лет я наконец научилась задавать их всем.

Он рассмеялся, но пальцы его сжались на ручке трости. Я заметила это и решила, что он устал.

Ресторан назывался «Лоджия». У входа висели медные фонари, а на стойке лежала керамическая рыбка с отколотым хвостом. Едва мы переступили порог, высокий официант с рыжими усами широко улыбнулся:

— С возвращением, мистер Беннетт! Мы уже думали, вы не придёте.

Я посмотрела на Дэвида.

— Вы здесь бывали?

— Нет, — слишком быстро ответил он. — Официант, вероятно, ошибся.

— Я никогда не ошибаюсь в лицах, — возразил тот. — Особенно в таких знакомых.

Дэвид положил ладонь мне на локоть.

— Елена, мне нужно ответить на звонок.

— Сейчас?

— Это важно. Я вернусь через минуту.

Он вышел в боковую дверь, ведущую к гавани. Я пыталась смотреть на свечу в стеклянном стаканчике, но пламя дрожало так же, как и моя рука. Прошло десять минут. Потом пятнадцать.

Я встала.

За дверью пахло солью и горячим камнем. В узком проходе я увидела Дэвида у старого фонаря. Напротив него стояла женщина в жёлтом платке и держала кожаную папку. Он говорил тихо, но я услышала одно:

— Она не должна узнать, кто всё это начал.

Женщина резко открыла папку. Дэвид протянул к ней руку, и в этот момент я сделала шаг ближе…

ЧАСТЬ 2

…но женщина захлопнула папку и обернулась. Ей было около пятидесяти, на запястье поблескивали часы, а в руке она держала не бумаги, а мой паспорт.

— Елена? — спросила она.

У меня перехватило дыхание.

Дэвид повернулся. Лицо его стало таким, будто он увидел не меня, а приближающийся поезд.

— Марина, ты не должна была приезжать сюда.

Я отступила к стене.

— Вы знакомы?

Женщина сжала мой паспорт.

— Я её дочь.

— Мама, пожалуйста, выслушай меня.

— Почему мой паспорт у вас?

— Его дал мне Дэвид.

— Зачем?

Дэвид шагнул между нами.

— Марина, остановись. Я сам всё объясню.

— Ты объясняешь уже неделю, — резко сказала она. — Сначала обещал, что это будет только поездка. Потом прислал мне счёт. А теперь собираешься уехать ночью, даже не сказав ей правду.

Я почувствовала, как холод поднимается от пальцев к плечам. Счёт. Поездка. Правда. Слова сталкивались в голове, как посуда в шкафу.

— О какой поездке вы говорите? — спросила я.

Марина не ответила. Дэвид посмотрел на неё с такой усталостью, что мне стало почти жалко его.

— Мы поговорим в гостинице, — сказал он.

— Нет, — я впервые за весь вечер услышала в собственном голосе твёрдость. — Мы поговорим здесь.

Из ресторана донеслись звон бокалов и смех. За стеной люди праздновали чью-то помолвку, а я стояла в тёмном проходе и смотрела, как мужчина, подаривший мне семь счастливых дней, избегает моего взгляда.

Марина протянула паспорт.

— Мама, я хотела, чтобы ты не ехала одна.

— Но я приехала одна.

— Не совсем.

Дэвид сжал трость так сильно, что побелели костяшки.

— Я встретил её случайно, — сказал он.

Марина резко рассмеялась.

— Ты всё ещё собираешься так говорить?

— А что мне оставалось?

— Сказать правду.

— Ты сама просила меня молчать!

Я подняла руку.

— Хватит. Кто кого просил?

Они замолчали. Даже ветер в проходе будто стих.

На каменной скамье возле двери лежала папка. Марина бросила её туда, когда услышала мой голос. Кожаная обложка была потёрта по краям, а на застёжке виднелось белое пятно от краски.

Я наклонилась и подняла её.

— Елена, не надо, — тихо сказал Дэвид.

— Почему?

— Потому что после этого ты уже не сможешь вспоминать эту неделю так, как сейчас.

— Может быть, я и не хочу вспоминать её так.

Марина закрыла глаза.

— Там договор.

— Какой договор?

— Между мной и Дэвидом.

Я открыла застёжку. Внутри лежали несколько листов, конверт с логотипом туристического агентства и распечатка банковского перевода. В верхней строке документа я увидела своё имя.

У меня задрожали колени.

— Дэвид, — прошептала я, — ты за деньги был рядом со мной?

Он сделал шаг ко мне, но я подняла папку, не позволяя ему приблизиться.

— Ответь.

— Сначала да.

Эти два слова ударили сильнее, чем пощёчина. Я почувствовала вкус металла во рту и услышала, как где-то за стеной официант объявляет о подаче десерта.

— А потом? — спросила я.

Дэвид посмотрел на Марину, затем на меня.

— А потом всё изменилось.

— Что именно изменилось?

Он открыл рот, но вместо ответа из кармана выпал небольшой белый конверт. На нём была написана дата завтрашнего дня и название клиники в Валлетте. Марина увидела его первой и побледнела.

— Ты всё-таки решился? — спросила она.

Дэвид поднял конверт, но не успел ничего сказать: с улицы донёсся сигнал парома, а на его телефоне вспыхнуло новое сообщение…

ЧАСТЬ 3

…Дэвид прочитал сообщение и опустился на каменную скамью. Телефон выпал из его пальцев.

— Они отменили операцию? — спросила Марина.

— Нет. Перенесли на утро.

— Какую операцию? — спросила я.

Дэвид провёл ладонью по лицу.

— На сердце.

Я смотрела на белый конверт, на его дрожащую руку и не могла соединить в одно целое человека, который смеялся со мной на катере, и мужчину, скрывавшего больницу.

— Ты знал, что тебе нужна операция, и всё это время молчал?

— Я не хотел, чтобы ты жалела меня.

Марина отвернулась к гавани.

— Мама, я должна была сказать тебе сразу, но испугалась.

— Чего?

Она вытащила из папки договор и прижала его к груди.

— Что ты снова откажешься от всего, что может причинить тебе боль. Поэтому я нашла Дэвида.

— Нашла?

— Он работает в агентстве сопровождения пожилых путешественников. Я заплатила ему, чтобы он был рядом с тобой в поездке. Не как охранник. Как человек, который не позволит тебе провести неделю в гостиничном номере.

Я повернулась к Дэвиду.

— Ты согласился за деньги?

— Сначала — да.

— Почему именно ты?

— Марина показала мне твоё письмо. То, которое ты написала ей после смерти мужа. Там было: «Я не хочу умирать, но уже не понимаю, как жить». Я узнал себя.

У меня перехватило дыхание.

— Ты читал моё письмо?

— Только первую страницу. Потом попросил Марину больше ничего не показывать.

— А ресторан?

Дэвид опустил голову.

— Он принадлежит моей дочери Софии. Я был там прошлой зимой, когда она узнала о моей болезни. Мы договорились, что я буду приходить туда перед обследованиями. Официант меня знает. Я соврал тебе, потому что хотел, чтобы этот вечер казался нашим, а не частью плана, который придумала твоя дочь.

Марина тихо сказала:

— Я приехала забрать тебя после ужина. Ты должен был утром лечь в клинику и не сообщать маме, пока всё не закончится.

— Ты хотела скрыть от меня операцию? — спросила я.

— Я хотела защитить тебя от страха.

— Вы обе решили, что я не выдержу правду.

Дэвид поднялся. Он выглядел маленьким и страшно уставшим.

— Елена, я должен сказать главное. Первые два дня я выполнял работу. Потом перестал. Когда ты смеялась на катере, я забыл, что меня наняли. Когда ты сказала, что впервые за много лет проснулась с желанием выйти из номера, я понял, что не имею права продолжать лгать.

Он достал из папки банковскую распечатку.

— Я вернул Марине всю сумму сегодня утром.

Марина резко повернулась.

— Ты не мог вернуть деньги, у тебя оплачен счёт клиники.

— Я продал лодку.

— Ты продал лодку, чтобы вернуть деньги за мамину поездку?

— Нет. Чтобы не превращать её радость в долг.

Я сжала край папки. Внутри лежал ещё один лист, которого раньше не заметила. Это была расписка о возврате денег, подписанная Дэвидом и Мариной.

Но внизу стояла дата — сегодняшняя.

Я подняла глаза.

— Почему ты хотел уехать ночью?

Дэвид посмотрел на меня.

— Потому что после операции я могу не проснуться. И я не хотел, чтобы ты ждала человека, которого знала всего семь дней.

Эта правда оказалась тяжелее всех остальных.

Я шагнула к нему.

— Ты не имеешь права решать за меня, кого мне ждать.

Он попытался улыбнуться, но губы дрогнули.

В этот момент к ресторану подъехала машина. Из неё вышла София, держа в руках небольшой пакет. Она увидела нас и остановилась.

— Папа, — сказала она, — врач звонил. Операцию отменили.

Дэвид побледнел.

— Почему?

София посмотрела не на него, а на меня.

— Потому что результаты анализов перепутали. У него другая проблема. И если мы хотим успеть, ему нужно лететь не в Англию, а в Рим. Но билет только один, а вылет через сорок минут…