Я по ошибке села в карету маркиза после тяжёлых родов, а его улыбка мгновенно исчезла

Я открыла дверцу чужой кареты и приказала незнакомцу везти меня домой, а через несколько часов весь Сан-Херонимо решил, что мы тайно обручены.

В июне 1817 года я провела тридцать один час без сна. Последние роды закончились перед рассветом в бедной хижине на краю Сан-Херонимо-дель-Энсинар, неподалёку от Пуэблы. Ребёнок лежал поперёк, пуповина обвилась вокруг его шеи, а мать уже перестала кричать и только смотрела на меня стеклянными глазами.

— Дыши, мальчик, — шептала я, растирая его крошечную спину. — Ну же. Не заставляй меня проиграть.

Он закашлялся.

Потом заплакал.

Я никогда не слышала более прекрасного звука.

Утром дождь хлестал по мостовой, мои волосы выбились из шпилек, а подол платья был испачкан глиной и кровью. На запястье болтался медный свисток моей матери — маленький, потемневший от времени, с тремя вмятинами сбоку. Мать говорила, что однажды этот свисток спас женщину в лесу. Я носила его на шнурке и сжимала пальцами всякий раз, когда боялась.

Я искала старую коляску дона Ансельмо, но у постоялого двора стояла другая — чёрная, с гербом на дверце. Я даже не посмотрела на герб. Открыла дверь, рухнула на бархатное сиденье и закрыла глаза.

— Трогайтесь, ради всего святого. Если я сейчас не доберусь до постели, то умру прямо здесь.

Из темноты ответил мужской голос:

— Не знал, что нанимал пассажирку, но такой убедительной приказчицы мне ещё не встречалось.

Я распахнула глаза.

Напротив сидел мужчина лет тридцати четырёх в безупречно сшитой чёрной сюртуке. На коленях у него лежала книга, а на лице играла насмешливая улыбка.

— Вы не дон Ансельмо.

— В этом мы совершенно согласны.

— Тогда я ошиблась каретой.

— И это, боюсь, тоже очевидно.

Я попыталась подняться, но мир качнулся. Незнакомец мгновенно протянул руку, удерживая меня за локоть.

— Вам плохо?

— Я не спала тридцать один час. Только что принимала тяжёлые роды. Мальчик застрял, пуповина душила его, но теперь оба живы.

Его улыбка исчезла.

— Мать и ребёнок?

— Живы. Это всё, что имеет значение.

Он дважды постучал по потолку кареты.

— Везите к дому с голубой дверью, на восточной окраине.

— Я не позволю незнакомому мужчине отвозить меня домой.

— Тогда считайте меня извозчиком, который слишком хорошо одет.

Я хотела возразить, но веки стали тяжёлыми. Последнее, что я помню, — холод его пальцев на моём запястье и тихий звон медного свистка под воротником.

Проснулась я в собственной постели. Мокрые сапоги стояли у двери, медицинская сумка лежала на столе, а на груди сидел мой огромный рыжий кот Коричный и смотрел на меня с осуждением.

До полудня я узнала, что незнакомец — маркиз Алехандро де ла Вега-и-Монтемайор, недавно вернувшийся из столицы, чтобы принять поместье Лаурелес после смерти отца.

А ещё он сам донёс меня из кареты до постели.

— Я просто ошиблась каретой, — в десятый раз повторила я вдове Хасинте Моралес.

— Конечно, дорогая, — ответила она. — Все великие романы начинаются с очень удобной ошибки.

Через четыре дня Алехандро остановил меня у аптеки. Я рассматривала щипцы для родов, привезённые из столицы.

— Похожи на орудия пытки, — сказал он.

— В руках мужчины, который подходит к вооружённой женщине без предупреждения, они ими и станут.

Он рассмеялся, но смех быстро угас.

— В Лаурелесе нет врача. Семьи работников болеют, дети умирают от того, что можно вылечить. Я хочу нанять вас.

— Почему меня?

— Потому что все, кого я спрашивал, называли ваше имя. Даже те, кто вас недолюбливает, признавали: вашим рукам доверяют.

Я уже собиралась ответить, когда из переулка донёсся резкий свист. Такой же, как звук моего медного свистка, только чужой.

Алехандро побледнел.

— Где вы это слышали? — спросил он.

— Я могла бы спросить то же самое.

Он оглянулся на пустой переулок и понизил голос:

— Если вы согласитесь приехать в Лаурелес сегодня вечером, я объясню, почему ждал именно вас.

В этот момент у ворот поместья остановилась закрытая повозка, и человек внутри медленно протянул руку к кожаной папке…

ЧАСТЬ 2

Человек в повозке не вышел. Его рука исчезла за занавеской, а через мгновение на землю упала маленькая медная застёжка, испачканная красной глиной.

Алехандро поднял её и сжал в ладони.

— Вы знаете этого человека? — спросила я.

— Знаю достаточно, чтобы не разговаривать с ним посреди улицы.

— А я знаю достаточно, чтобы не ехать в поместье, где хозяин отвечает на вопросы загадками.

Он посмотрел на мой свисток, висевший у воротника.

— Ваша мать носила такой же?

У меня перехватило дыхание.

— Откуда вы знаете о моей матери?

Он не ответил. Только открыл дверцу своей кареты и протянул мне руку.

— Если хотите услышать правду, садитесь. Если нет, возвращайтесь домой и забудьте, что видели меня.

Я ненавидела его за спокойствие. Ещё сильнее я ненавидела собственное любопытство. В итоге села.

В Лаурелес мы приехали около восьми вечера. Над холмами сгущался туман, в мокрых ветвях стрекотали цикады, а каменный дом казался заброшенным. На крыльце нас встретил управляющий дон Рамиро Вальдес — высокий мужчина с серебряной тростью и слишком белыми зубами.

— Маркиз, вы вернулись раньше, чем обещали.

— А вы рассчитывали на другое?

— Я рассчитывал, что вы сначала предупредите меня о гостье.

Рамиро посмотрел на меня так, будто я была пятном на его сапоге.

— Это сеньорита Изабель Роблес. Она будет отвечать за здоровье работников.

— Женщина?

— Именно поэтому я её и пригласил.

На секунду в глазах управляющего мелькнуло раздражение. Потом он улыбнулся.

— В поместье достаточно кухонных дел.

— А в вашем кабинете достаточно книг, которые вы не показываете хозяину, — спокойно сказал Алехандро.

Рамиро коснулся серебряной тростью каменной ступени.

— После похорон ваш отец доверял мне всё.

— Мой отец мёртв уже три года. Теперь доверять будете мне.

Внутри пахло воском, сыростью и лекарствами. В коридоре я увидела ряд детских туфель, выставленных у двери маленькой часовни. На каждой висела бумажная лента с именем и датой.

— Это что? — спросила я.

— Дети работников, умершие за последние два года, — ответил Алехандро.

Я коснулась одной ленты. «Мигель, шесть лет». Бумага была жёсткой от старой влаги.

— От чего они умерли?

— В записях указана лихорадка.

— А вы не верите записям.

— Я верю тому, что вижу. И вижу слишком много могил.

В тот вечер мне выделили комнату рядом с кухней. На подоконнике стояла глиняная лампа, а в стене за ней я заметила глубокую царапину, будто кто-то пытался вытащить камень.

Около полуночи в дверь постучали.

— Кто там?

— Это я, Томас, конюх.

Я впустила его. Парень держал шапку обеими руками, а на его лице дрожал страх.

— Не лечите детей водой из северного колодца, — прошептал он.

— Почему?

— Потому что после неё они начинают синеть. Но дон Рамиро велит молчать.

— Вы говорили об этом маркизу?

Томас покачал головой.

— Те, кто говорит, долго здесь не работают.

Утром я пошла к колодцу. На каменном краю лежал белый налёт, похожий на соль. Я положила немного в стеклянную баночку из медицинской сумки.

Рамиро появился за моей спиной.

— Вы не получили разрешения.

— Я врачую людей, а не прошу разрешения у тех, кто может их отравить.

Он ударил тростью по камню.

— Осторожнее, сеньорита. В этих краях чужие обвинения иногда становятся последними словами.

Я почувствовала, как медный свисток холодит кожу под платьем.

Вечером Алехандро привёл меня в библиотеку и запер дверь.

— Мой отец оставил дневник, — сказал он. — Но последняя страница вырвана.

— И вы думаете, что моя мать знала, что там было?

— Я уверен.

— Она умерла, когда мне было десять.

— Перед смертью она приходила к моему отцу. А через неделю исчезла из Лаурелеса.

Я отступила к книжным полкам.

— Моя мать не исчезала. Она вернулась домой и больше никогда не говорила об этом месте.

— Тогда почему её свисток оказался нарисован на полях дневника?

Он вынул из ящика сложенный лист. На нём действительно был изображён маленький свисток с тремя вмятинами.

Снаружи раздался крик. Потом грохот разбитого стекла.

Алехандро бросился к окну, а я увидела на ковре тонкую полоску бумаги, просунутую под дверь.

На ней было всего шесть слов: «Спросите маркиза, кто умер вместо него».

Алехандро прочёл записку и впервые потерял самообладание.

— Это невозможно, — прошептал он.

В ту же секунду внизу хлопнула дверь, и кто-то закричал, что в конюшне начался пожар…

ЧАСТЬ 3

Пламя уже лизало крышу конюшни, когда мы выбежали во двор. Лошади рвались из поводьев, Томас пытался открыть ворота, а Рамиро стоял у колодца и кричал, что нужно спасать седла.

— Сначала людей! — крикнул я.

— Здесь никого нет! — ответил он.

Но изнутри донёсся детский плач.

Я схватила ведро, Алехандро выбил боковую дверь, и мы вошли в дым. За стойлами, в маленькой кладовой, сидела дочь конюха Лусия. Она держала на коленях деревянную коробку.

— Кто запер тебя? — спросила я.

Девочка указала на Рамиро.

Он побледнел.

В коробке лежала книга в кожаном переплёте и связка писем. Края страниц уже начали тлеть, но я успела выхватить их из рук Лусии.

В библиотеке, спустя час, Алехандро разложил всё на столе. Дождь стучал по окнам, дым въедался в волосы, а Рамиро стоял у двери под присмотром Томаса.

— Это дневник вашего отца, — сказала я.

Алехандро перелистнул страницы. На последней сохранившейся записи было написано: «Рамиро подмешивает яд в воду и крадёт деньги, предназначенные для лекарств. Я назову его имя. Если со мной что-то случится, искать нужно у Елены Роблес».

Елена.

Имя моей матери.

Алехандро закрыл глаза.

— Почему она не сказала мне?

— Потому что боялась за вас, — ответила я. — Вам было четырнадцать.

— Она сказала моему отцу, что Рамиро видел её. Потом исчезла. Я думал, она бросила нас.

— Она не бросала. Она пыталась выжить.

Я развернула одно из писем. Почерк матери я узнала сразу: округлые буквы, чернильная клякса возле каждой подписи.

«Дон Алехандро, если вы читаете это, значит, я не успела вернуться. Ваш сын не должен знать, что его отец собирался обвинить Вальдеса. Рамиро подкупил аптекаря и подменил записи о смерти. Он также приказал убрать свидетеля из конюшни».

Алехандро поднял голову.

— Какого свидетеля?

Рамиро усмехнулся, но его лицо стало серым.

— Бред женщины, которая не умела держать язык за зубами.

Томас шагнул к нему.

— Я помню того мальчика. Его звали Эстебан. Рамиро сказал, что он сбежал.

— Тебе было десять лет, — огрызнулся управляющий.

— Мне было десять, но я видел, как вы вывезли его ночью.

В комнате стало тихо.

Алехандро положил перед Рамиро бухгалтерскую книгу.

— Здесь указаны деньги на лекарства. Три года подряд. Но ни одной поставки не было.

— Подпись поддельная.

— Моего отца?

— Возможно.

— А вот и нет, — сказала я. — В письме матери есть имена аптекарей и даты. Мы проверим их в Пуэбле.

Рамиро бросился к столу, но Томас перехватил его. Серебряная трость упала на пол и раскололась. Внутри была спрятана узкая стальная игла.

Алехандро смотрел на неё, не дыша.

— Этой иглой убили моего отца?

Рамиро молчал.

Я вспомнила записку: «Кто умер вместо него». Теперь ответ был очевиден. Отец Алехандро должен был умереть, но яд получил старый управляющий конюшнями, потому что Рамиро перепутал флаконы. Тогда он инсценировал смерть маркиза-старшего и три года правил поместьем от имени наследника.

— Ваш отец не умер от болезни, — сказала я Алехандро. — Его отравили. А тот, кто случайно выпил лекарство вместо него, был Эстебан. Он выжил и теперь скрывается в Пуэбле. Моя мать помогла ему бежать.

Алехандро отвернулся к окну. Его плечи дрожали.

— Почему ты ждал меня в той карете? — спросила я.

Он достал из кармана медную застёжку, найденную у ворот.

— Потому что сегодня утром получил письмо от Эстебана. Он написал, что видел твою мать перед смертью и что передаст доказательства только тебе. Я ждал, когда ты приедешь за медицинскими принадлежностями, но не знал, как подойти.

— И поэтому позволил мне случайно уснуть у вас на руках?

— Я не планировал именно это.

Несмотря на страх, я почти улыбнулась.

В этот момент из кармана Рамиро раздался звон. Он достал маленький дорожный колокольчик, приложил его к уху и побледнел ещё сильнее.

— Что случилось? — спросил Алехандро.

Рамиро медленно поднял глаза.

— Эстебан не в Пуэбле. Его нашли сегодня ночью. И тот, кто его нашёл, уже едет сюда…