Муж подлил что-то в мой суп и ждал, пока я сделаю первый глоток, но через полчаса его улыбка исчезла

Максим рухнул лицом в суп через тридцать минут после того, как я молча поменяла наши тарелки местами, и в этот момент я поняла: он действительно хотел меня убить.

В тот вечер, в половине девятого, мы сидели на кухне нашего дома в Барвихе. За панорамными окнами дрожали огни трассы, а над белой столешницей висел запах сливок, укропа и чего-то едкого, почти металлического. Максим поставил передо мной тарелку и улыбнулся слишком ласково.

— Твоё любимое, — сказал он. — Грибной суп. Ты совсем себя не бережёшь.

Я посмотрела на его закатанные рукава. На правом запястье блестели часы, которые я подарила ему на нашу годовщину. А возле большого пальца прилипла крошечная капля прозрачной жидкости.

За несколько секунд до этого я видела, как он достал из кармана маленький флакон с янтарной крышкой и вылил содержимое в мою тарелку. Он думал, что я читаю сообщение на телефоне. Я не читала. Я смотрела в чёрное отражение окна.

Сердце ударило так сильно, что у меня заложило уши.

— Почему не ешь? — спросил Максим.

— Любуюсь, как ты стараешься, — ответила я и заставила себя улыбнуться.

Внутри меня всё кричало, но снаружи я медленно взяла свою любимую фарфоровую ложку с маленьким сколом в форме полумесяца. Эту ложку я нашла на блошином рынке в Париже ещё до того, как открыла первый отель. С тех пор брала её в руки только в самые важные дни.

Я поднесла ложку к губам, но не коснулась супа. Максим следил за каждым движением. Тогда я уронила салфетку под стол.

— Подними, пожалуйста, — сказала я.

Он раздражённо вздохнул, но встал. В тот же момент я переставила тарелки. Движение получилось настолько простым, что сама я едва его заметила.

Максим сел обратно и взял ложку.

— Ты опять ничего не будешь есть?

— Буду. Просто сначала выпью воды.

Он попробовал суп. Я смотрела на его лицо и считала секунды.

Последние три недели я просыпалась от тошноты, теряла вес и не могла удержать в руках телефон. Врач говорил о переутомлении. Максим повторял, что я сама довела себя работой. Но приступы начинались только после его еды.

Он всё чаще спрашивал о моих счетах, страховке и доверенностях.

— Если с тобой что-то случится, кто будет управлять отелями? — спрашивал он по ночам.

А неделю назад я вернулась домой раньше и увидела Соню рядом с ним на диване. Слишком близко. Настолько, что они отпрянули одновременно.

— Семейный разговор, — сказал Максим.

Соня не посмотрела мне в глаза.

Теперь Максим ел мой суп.

На двадцать третьей минуте он уронил ложку. На двадцать пятой схватился за край стола. На двадцать восьмой его лицо стало восковым.

— Виктория, — прошептал он. — Что ты сделала?

Я не ответила. Впервые за много лет я видела в его глазах не заботу, а страх.

Он попытался подняться, но ноги подломились. Я успела отступить, когда он рухнул на плитку, опрокинув стул. Тарелка разбилась, а рядом с ней покатилась его ложка.

Я вызвала скорую и полицию, но прежде чем приехали врачи, Максим схватил меня за запястье.

— Не звони… Соне…

— Почему?

Он открыл рот, но из горла вырвался только хрип. В этот момент в гостиной зазвонил его телефон.

На экране высветилось имя моей сестры.

Я подняла трубку.

— Максим? — прошептала Соня. — Он уже умер?

У меня похолодели пальцы.

Я включила громкую связь, но Соня замолчала. Через секунду в коридоре щёлкнул замок. Кто-то вошёл в дом своим ключом.

Я повернулась к двери и увидела Соню. Она стояла с кожаной папкой под мышкой, а её свободная рука уже тянулась к застёжке…

ЧАСТЬ 2

Соня застыла в дверях, не успев открыть папку. На её пальцах блестел тот же прозрачный след, который я заметила на рукаве Максима.

— Ты приехала слишком быстро, — сказала я.

Она посмотрела на Максима, лежавшего на плитке, потом на разбитую тарелку.

— Я услышала, что ему плохо. Нужно вызвать врача.

— Врач уже едет.

— Тогда почему ты стоишь и ничего не делаешь?

— Потому что я уже вызвала скорую. И потому что хочу понять, почему ты спросила, умер ли он.

Соня побледнела. Папка выскользнула из-под её руки и ударилась о консоль. Из неё выглянул край нотариального документа.

Максим застонал.

— Не трогай бумаги, — прохрипел он.

— Какие бумаги? — спросила я.

Соня резко наклонилась, чтобы поднять папку, но я оказалась быстрее. Я прижала её ногой к полу.

— Виктория, ты сошла с ума? — прошипела она.

— Возможно. Но именно сумасшедшая женщина обычно меняет тарелки местами.

В гостиной завыла сигнализация. Я сама включила её с телефона, пока Максим пытался сделать вид, что просто отравился несвежими грибами.

Через семь минут приехали фельдшеры. В десять часов вечера кухня наполнилась запахом лекарств, резины и мокрой шерсти с их курток. Один из врачей надел Максиму кислородную маску.

— Что он ел? — спросил мужчина.

— Суп, — ответила я.

— Оба?

Я посмотрела на Соню.

— Изначально тарелка была моей.

Максим дёрнулся.

— Не слушайте её. У неё нервный срыв.

— Тогда почему у вас одинаковые симптомы? — спросил врач.

Он замолчал.

Пока Максима увозили, в дом вошёл следователь Артём Лебедев. Я знала его по деловым проверкам: спокойный мужчина с привычкой постукивать ручкой по блокноту.

— Вы утверждаете, что видели, как муж что-то добавил в суп?

— Да.

— Почему не остановили его?

Я посмотрела на след мокрой ладони на столешнице.

— Потому что хотела знать, что он приготовил для меня.

Лебедев не стал спорить. Он вызвал эксперта, изъял обе тарелки, ложки и флакон, который нашёл в кармане Максима. На внутренней стороне крышки была выгравирована буква «С».

Соня увидела её и прижала ладонь к губам.

— Это просто старый флакон, — сказала она.

— А папка? — спросил я.

— Личные документы.

— Тогда почему Максим просил её не трогать?

Она не ответила.

В клинике, куда меня отвезли для анализов, врач обнаружил в моей крови следы вещества, которое медленно разрушало печень. Оно не убивало сразу. Оно делало человека слабым, спутанным и послушным. При постоянном употреблении последствия могли стать необратимыми.

Я сидела под жёстким светом кабинета и смотрела на свою руку. Обручальное кольцо свободно болталось на пальце.

— Вы уверены, что это давали мне несколько недель? — спросила я.

— Судя по показателям, да. Но странно другое, — ответил врач. — В сегодняшней тарелке была совсем другая концентрация. Её хватило бы, чтобы вызвать остановку дыхания.

У меня пересохло во рту.

Лебедев вошёл с папкой, которую забрал у Сони.

— Виктория, здесь есть нотариальная доверенность на управление всеми вашими отелями, датированная позавчера. Подпись похожа на вашу, но не настоящая.

— Кто её оформлял?

— Нотариус утверждает, что вы приходили лично.

Я вспомнила тот день. Максим сказал, что отвезёт меня на медицинское обследование. Я почти всё время чувствовала слабость и сидела в машине с закрытыми глазами.

Лебедев достал телефон.

— Мы просмотрели записи с камер у нотариальной конторы. На них вы действительно входите в здание. Но выходите уже не одна.

Он положил снимок на стол.

На фотографии рядом со мной стояла женщина в длинном светлом пальто. Лица не было видно, зато на руке блестел браслет, который я подарила Соне на её тридцатилетие.

— Она говорит, что была там со мной, — продолжил Лебедев. — Но есть проблема. На записи видно, что после вашего входа в кабинет вы не выходили почти час.

— А кто вышел?

Следователь перевернул следующий снимок. На нём была женщина с моим лицом, моим пальто и моими волосами.

Я узнала её походку.

И поняла, что Соня собиралась не просто забрать папку. Она собиралась стать мной…

ЧАСТЬ 3

— Она вышла из кабинета через сорок семь минут, — сказал Лебедев. — Нотариус принял её за вас.

Я смотрела на снимок и не могла вдохнуть. На фотографии моя сестра была повернута боком, но её выдавала привычка держать левое плечо чуть выше правого. В детстве она копировала даже мою походку.

— Где она сейчас?

— В отделении. Пытается дозвониться адвокату.

— А Максим?

— В реанимации. Он пришёл в сознание десять минут назад и отказался говорить.

Следователь положил на стол небольшой пакет с уликами. Внутри лежал флакон с янтарной крышкой.

— Экспертиза готова частично, — сказал он. — Внутри вещество, которое совпадает с тем, что обнаружили в вашей крови. Но есть ещё кое-что. На флаконе нашли отпечатки Максима и Сони.

Дверь кабинета открылась. Вошла женщина в белом халате, которую я видела впервые.

— Я Ольга Петрова, заведующая токсикологией. Вы должны знать: если бы вы продолжали принимать это ещё две недели, восстановление могло стать невозможным.

Я сжала ладони, чтобы не заметила дрожь.

— Почему Максим выжил?

— Потому что вы поменяли тарелки. В его порции была меньшая часть вещества, но организм отреагировал резко. Он попал в реанимацию вовремя.

— А если бы я съела свою?

Ольга посмотрела прямо на меня.

— Скорее всего, вы бы не проснулись утром.

В комнате стало тихо. Даже часы на стене будто перестали идти.

Лебедев достал диктофон.

— Мы нашли его в машине Максима. Запись сделана вчера ночью.

Он нажал кнопку.

Сначала послышался шум двигателя, потом голос Сони.

— Она уже почти не проверяет документы. Ей достаточно сказать, что устала, и она подписывает.

— Мне нужна только доверенность, — ответил Максим. — После этого врачи оформят всё как осложнение от истощения.

— А если она выздоровеет?

— Не выздоровеет. Ты видела, сколько она принимает?

Соня засмеялась. Этот смех я помнила с детства: короткий, сухой, будто она боялась, что радость заметят.

— После смерти деньги разделим?

— Сначала продам долю в московском отеле. Потом решим.

— Ты обещал, что мы уедем в Италию.

— Уедем, когда подписи будут у меня.

Запись оборвалась.

Я смотрела на Максима через стеклянную дверь реанимации. Он лежал под капельницей, бледный, с трубкой у губ. Ещё месяц назад я думала, что этот человек знает обо мне всё. Теперь его голос звучал как голос незнакомца.

— Есть ещё одна запись, — тихо сказал Лебедев. — Она важнее.

Он включил второй файл.

Послышался голос нотариуса:

— Женщина была очень похожа на Викторию, но говорила мало. Рядом стоял мужчина и всё время подсказывал ей, что отвечать.

— Вы видели лицо?

— Да. Когда она сняла волосы с лица. Это была не Виктория. Я понял, когда услышал новости.

— Почему вы заверили доверенность?

— Потому что Максим показал медицинскую справку и сказал, что его жена после приступа плохо ориентируется. Я поверил.

Лебедев выключил диктофон.

— Сестра призналась, что подделывала документы, но утверждает, будто Максим заставил её. Максим пока молчит.

Я впервые почувствовала не страх, а усталость. Огромную, глубокую усталость от того, что мне снова приходится доказывать очевидное.

В этот момент телефон Лебедева зазвонил. Он выслушал собеседника, и его лицо изменилось.

— Что случилось? — спросила я.

Он медленно убрал телефон.

— Из вашей банковской ячейки сегодня утром кто-то пытался забрать оригиналы документов на отели. И, Виктория, пропуск оформлен на человека, который сейчас лежит в реанимации…