Двенадцать врачей опустили руки у колыбели моего сына, но мой приказ заставил хозяина виллы побледнеть

Когда двенадцатый спасатель отступил от колыбели и отвёл глаза, я поняла: сейчас в этом доме умрёт не только ребёнок.

На мраморном полу детской лежал мой шестимесячный сын Ной. Его губы посинели, грудь почти не поднималась, а над головой раскачивалась хрустальная люстра, отбрасывая на белое одеяло дрожащие блики. За окнами ревел шторм. Время было двадцать три сорок семь.

— Ещё раз! — закричал Маттео Делука.

Он стоял на коленях у кроватки, в рубашке, залитой молоком и кровью. Весь Бостон знал его как человека, от одного взгляда которого замолкали прокуроры и исчезали свидетели. Но в ту минуту передо мной был не хозяин преступной империи.

Он был отцом.

— Мы уже пытались двенадцать раз, господин Делука, — глухо ответил главный врач. — У ребёнка нет эффективного дыхания.

— Значит, пытайтесь тринадцать.

— У нас не получается открыть дыхательные пути.

Я стояла в дверях, сжимая в руке маленький медный свисток на кожаном шнурке. Носила его на шее с детства и всегда прятала под воротником формы. Когда-то этот звук помогал мне находить потерявшихся детей в лесу. Теперь пальцы сами стиснули холодный металл.

В комнате пахло антисептиком, мокрой шерстью и страхом. На ковре валялась перевёрнутая бутылочка из-под смеси. Рядом блестела серебряная ложка с тёмным пятном на краю.

— Мисс Харт, выйдите, — приказал Маттео, даже не повернувшись.

— Уберите обогреватель.

Он наконец посмотрел на меня.

— Что ты сказала?

— Уберите обогреватель. Сейчас.

Главный врач нахмурился.

— Он переохлаждён.

— Нет, — ответила я. — Его тело не пытается согреться. Оно пытается остановить отравление.

На секунду в детской стало так тихо, что я услышала, как капли дождя бьют по стеклу. Потом один из спасателей усмехнулся.

— Горничная решила поспорить с медицинской бригадой?

Я повернула к нему лицо.

— Горничная видит то, что вы пропустили.

Восемь месяцев я ходила по этой вилле бесшумно. Я мыла лестницы, гладила рубашки, чистила серебро и научилась не поднимать глаз, когда вооружённые люди входили в дом. Я знала, какой скрип издаёт дверь кабинета Маттео, в какой час его охрана меняется и кто из них никогда не пьёт кофе.

Но до этой ночи никто не знал, кем я была раньше.

Я была фельдшером детской реанимации. И три года назад потеряла младшую сестру из-за ошибки, которую заметила слишком поздно.

Ной застонал. Едва слышно.

Я упала рядом с ним на колени и коснулась его шеи. Кожа была холодной, но под пальцами бился быстрый, почти невидимый пульс.

— Он не умер, — прошептала я.

Маттео схватил меня за плечо.

— Тогда спаси его.

Я посмотрела ему в глаза.

— Если вы хотите, чтобы он жил, прекратите слушать тех, кто уже сдался.

— Что тебе нужно?

— Лёд. Чистая вода. И чтобы все отошли от кроватки.

Главный врач резко поднялся.

— Это безумие.

— Безумие — продолжать греть ребёнка, когда у него сужаются дыхательные пути.

— Откуда ты знаешь?

Я услышала тонкий свист в груди Ноя и поняла: времени почти не осталось.

— Потому что это уже было со мной.

Маттео резко повернулся к охране.

— Лёд! Немедленно!

— Господин, — вмешался Фрэнки Риццо, его старший помощник, — вертолёт готов. Нужно везти ребёнка в больницу.

— Он не переживёт дорогу, — сказала я. — Дайте мне две минуты.

— Ты получишь одну, — прошипел Маттео.

Я сорвала с шеи медный свисток и положила его рядом с головой Ноя, чтобы не потерять под одеялом. Потом попросила принести таз и открыла рот ребёнка.

На языке, у самого корня, я увидела едва заметную белую крупинку.

Не молоко.

Я поднесла к ней палец, но в этот момент дверь распахнулась, и в комнату вбежал охранник с ведром льда. Фрэнки шагнул следом и поднял руку.

— Никто не будет трогать ребёнка, пока не скажет, кто дал ему это…

Он наклонился к кроватке.

А я уже протянула руку к маленькой серебряной ложке на ковре…

ЧАСТЬ 2

— Пока не скажет, кто дал ему это, — повторил Фрэнки, поднимая ложку в салфетке.

Я не стала ждать. Выхватила её у него и бросила на стол.

— Не трогайте металл голыми руками.

— Ты совсем обезумела? — рявкнул он.

— Если хотите, чтобы Ной умер, продолжайте спорить.

Маттео резко встал между нами. Его лицо было белым, а на виске пульсировала жила.

— Фрэнки, отойди.

— Я пытаюсь защитить вашего сына.

— Тогда отойди.

Время было двадцать три пятьдесят две. Ветер гнул кипарисы у окон, а лед в ведре гремел так громко, будто кто-то бросал камни на крышу. Я попросила одну из медсестёр держать голову Ноя, затем завернула несколько кубиков в чистое полотенце.

— Что ты собираешься делать? — спросил главный врач.

— Проверить рефлекс ныряния.

— У младенца остановка дыхания, а не утопление.

— У него не остановка. У него спазм и отёк. Он ещё слышит нас.

Маттео наклонился к сыну.

— Ной, папа здесь.

Маленькие пальцы ребёнка едва заметно дрогнули. Я увидела это. Маттео тоже.

— Он двинулся, — выдохнул он.

— Потому что он жив. Теперь все слушайте меня.

Я приложила холодное полотенце к щекам Ноя на несколько секунд, убрала его, снова приложила. Это было не лечение, а отчаянная попытка заставить организм вспомнить, как дышать. Главный врач смотрел на меня, сжав челюсти.

— Если это не сработает, мы потеряем время.

— Мы уже его теряем.

Я попросила подать чистую воду и осторожно промыла ребёнку рот. Белая крупинка исчезла. Ной вдруг дёрнулся и издал тихий, хриплый звук.

Все замерли.

— Ещё раз, — сказала я.

На втором вдохе его грудь поднялась. На третьем он закашлялся.

Маттео издал звук, похожий на стон, и прижал ладонь ко рту.

— Дышит, — прошептала медсестра.

— Инъекцию адреналина, — приказал главный врач. — Быстро.

Теперь они снова двигались. Я отошла, но не выпустила Ноя из поля зрения. Через минуту его губы начали розоветь. Монитор зазвучал чаще.

Маттео схватил мою руку.

— Ты сказала, что это уже было с тобой.

— Не сейчас.

— Сейчас. Кто ты?

— Человек, который только что вернул вам сына.

— А кто дал ему эту крупинку?

Я посмотрела на серебряную ложку. На её краю остался белый налёт, почти невидимый под светом люстры.

— Не знаю. Но это не случайность.

Фрэнки шагнул ближе.

— В доме было больше двадцати человек. Ты работаешь здесь всего восемь месяцев. Откуда такая уверенность?

— Потому что никто случайно не кладёт лекарство в смесь ребёнка.

Маттео повернул голову к нему.

— Какое лекарство?

Я достала из кармана фартука маленький блокнот. На первой странице были записаны часы кормления Ноя. На второй — странности последних недель: сонливость после вечерней бутылочки, холодные пальцы, редкие приступы кашля.

— Я заметила это пять дней назад.

Маттео вырвал блокнот у меня.

— Почему молчала?

— Потому что в этом доме люди исчезают после того, как задают правильные вопросы.

Его пальцы сжались на бумаге.

— Ты боялась меня?

— Я боялась того, кто стоит рядом с вами.

Фрэнки рассмеялся, но смех прозвучал слишком быстро.

— Господин Делука, она пытается настроить вас против вашей охраны.

— А ты пытаешься уйти от ответа, — сказала я.

Он приблизился.

— Осторожнее, мисс Харт.

— Я видела тебя в детской в двадцать два десять.

— Я проверял охрану.

— Нет. Ты стоял возле бутылочек и держал серебряную ложку.

В комнате снова стало тихо.

Маттео медленно повернулся к нему.

— Ты заходил сюда?

— На минуту. По вашей просьбе.

— Я тебя не просил.

Фрэнки впервые отвёл глаза.

В этот момент Ной закашлялся сильнее, а на мониторе появилась неровная тревожная линия. Главный врач крикнул, чтобы ребёнка немедленно везли в больницу. Маттео рванулся к сыну, но я увидела на полу ещё кое-что.

Маленькую кожаную перчатку.

Она лежала под шкафом, влажная от дождя. На внутренней стороне блестела капля прозрачной жидкости. Я подняла её щипцами и почувствовала знакомый горький запах.

Тот же запах был у моей сестры в больнице три года назад.

Я знала, что это значит.

Но прежде чем успела произнести слово, в коридоре зазвонил телефон Маттео. Он ответил, выслушал несколько секунд и побледнел.

— Что случилось? — спросила я.

Он посмотрел на меня.

— В больнице сказали, что Ной уже получал это вещество раньше. И если мы хотим узнать, кто начал его травить, нам нужно срочно найти женщину по имени Эвелин Харт…

Я перестала дышать.

Потому что этот звонок был не из больницы.

Он пришёл с номера, который я уничтожила три года назад…

ЧАСТЬ 3

Он пришёл с номера, который я уничтожила три года назад.

Время было ноль двадцать три. Ной уже лежал в реанимационной машине, а я стояла под навесом у главного входа, пока дождь превращал подъездную дорожку в чёрное зеркало.

Маттео держал телефон у уха.

— Повторите, — сказал он.

На другом конце кто-то заговорил. Я не слышала слов, но увидела, как изменилось его лицо.

— Нет. Она работает в моём доме.

Он медленно опустил телефон.

— Звонили из медицинского управления, — сказал Маттео. — Они утверждают, что ты числишься погибшей.

Фрэнки побледнел.

— Это невозможно.

— Я тоже так думала, — ответила я.

На самом деле три года назад я была не просто фельдшером. Я участвовала в расследовании незаконных поставок редкого сердечного препарата, которым травили детей состоятельных семей. Моей младшей сестре Лили было четыре года. Она умерла после того, как одна из таких доз попала в её лекарство.

Я нашла виновных. Но за день до передачи доказательств мой автомобиль сорвался с моста. Лили погибла. Все решили, что я умерла вместе с ней.

Я выжила.

И восемь месяцев назад устроилась в дом Маттео, потому что нашла в старом деле фамилию Делука.

— Ты пришла сюда не ради работы, — сказал он.

— Нет.

— Ты следила за мной.

— Я следила за тем, кто использует ваш дом, чтобы добраться до Ноя.

Фрэнки шагнул к машине.

— Господин, нельзя слушать её. Она проникла сюда под чужим именем.

— Моё имя настоящее, — сказала я. — А вот твоя должность — нет.

Маттео резко повернулся к нему.

— Что она имеет в виду?

Я достала из кармана телефона карту памяти, спрятанную внутри медного свистка. Этот свисток всё время был рядом со мной. Никто не догадывался, что внутри его полой ручки находится крошечное записывающее устройство.

— Включите запись, — сказала я.

— Сейчас?

— Сейчас.

Из динамика донёсся голос Фрэнки. Запись была сделана пять дней назад в кладовой.

«Доза должна быть маленькой. Сначала сонливость, потом отёк. Через неделю врачи назовут это врождённым заболеванием».

Второй голос спросил:

«А если мальчик выживет?»

Фрэнки ответил:

«Тогда следующая бутылочка будет последней».

Ветер бился о навес. Маттео не двигался.

— Это подделка, — прошептал Фрэнки.

Я включила следующую запись.

«Делука подпишет всё, когда потеряет сына. Компания перейдёт к нам, а его люди будут заняты войной с портовыми семьями».

Маттео медленно поднял глаза.

— К кому перейдёт?

Фрэнки отступил.

— Я пытался защитить вас.

— Ты травил моего ребёнка.

— Это была не моя идея.

— Чья?

Фрэнки молчал.

Из машины донёсся крик врача: состояние Ноя снова ухудшалось. Я бросилась внутрь, но Маттео удержал меня за локоть.

— Скажи мне, кто за этим стоит.

— Спасите сына, а потом задавайте вопросы.

Он отпустил меня.

Через несколько минут врачи стабилизировали Ноя. Я стояла возле двери реанимации и смотрела на его крошечную ладонь под прозрачным пластиком. Маттео сидел на полу напротив. Фрэнки исчез.

Но исчез не один.

На телефоне Маттео появилось новое сообщение с неизвестного номера. Он открыл его, прочитал и передал мне.

«Если Эвелин расскажет правду, она больше никогда не увидит Лили».

У меня подкосились ноги.

Лили была мертва три года.

Если отправитель писал это имя, значит, кто-то знал то, чего не мог знать никто, кроме меня и человека, который стоял рядом с больничной койкой моей сестры.

Маттео заметил, как я побледнела.

— Кто такая Лили?

Я подняла глаза на стекло реанимационной палаты.

— Моя сестра.

— Она погибла?

— Да.

Телефон снова зазвонил.

На этот раз звонящий не скрывал номер.

Я увидела первые цифры и почувствовала, как кровь отхлынула от лица.

Это был номер морга, где три года назад подписали свидетельство о смерти Лили…

Я нажала принять, но из динамика раздался детский голос:

— Эвелин, ты обещала меня забрать…

И тогда я поняла: Ной был не единственной целью этой ночи…