ЧАСТЬ 4

— Клару? — спросил я.

Хелен кивнула.

В ту ночь я не вернулся домой. Я сидел на пластиковом стуле возле отделения новорождённых и смотрел, как отражаются в стекле красные огоньки приборов.

Клару нашли через двадцать минут на парковке.

Она плакала и утверждала, что ничего не знала.

— Мама сказала, это её деньги, — повторяла она. — Я думала, она просто помогает мне оплатить учёбу.

— Ты видела, откуда они пришли?

— Нет.

— Ты подписывала документы?

Клара опустила глаза.

— Только один раз. Она сказала, что это заявление на скидку.

Хелен забрала у неё телефон и вызвала следователя банка. Маргарет звонила каждые пять минут.

Сначала она кричала.

Потом угрожала.

Потом плакала.

— Итан, ты разрушишь семью из-за одной ссоры!

— Это не ссора.

— Я твоя мать.

— А Оливия — моя жена.

— Ты выбираешь её против нас?

Я посмотрел на стеклянную стену, за которой мой сын боролся за первый вдох.

— Я выбираю тех, кого вы пытались заставить молчать.

Адвокат Маргарет приехал в больницу утром. Он был в дорогом пальто, но выглядел так, будто не спал несколько ночей.

— Господин Рид, ваша мать готова решить вопрос мирно.

— Мирно — это как?

— Вы подписываете отказ от финансовых претензий, а она съезжает через месяц.

Хелен усмехнулась без радости.

— Она уже нарушила условия проживания. Срок — сорок восемь часов.

Адвокат поправил манжету.

— Вы не понимаете, насколько болезненным будет публичный процесс.

— Понимаю, — ответил я. — Но боль уже была. Просто испытывал её не я.

Он достал телефон.

— Ваша мать утверждает, что Оливия добровольно выполняла домашнюю работу.

— Тогда включите запись.

Мы вошли в небольшую комнату для переговоров. Адвокат нажал на воспроизведение.

Из динамика донёсся мой голос, записанный на старой семейной камере. Это было прошлой зимой, за ужином.

— Мам, мы с Оливией накопили на лечение ребёнка. Не трогай эти деньги.

Маргарет ответила:

— Пока живёшь под моей крышей, всё, что у тебя есть, принадлежит семье.

Я тогда засмеялся, думая, что она шутит.

— Ты серьёзно?

— Абсолютно. Оливия должна быть благодарна, что мы вообще терпим её здесь.

Запись закончилась.

В комнате стало так тихо, что я услышал, как у адвоката щёлкнула застёжка портфеля.

Он медленно поднял глаза.

— Это действительно голос вашей матери?

— Вы сами его слышали.

— Я… больше не могу представлять её интересы, если она скрыла от меня эти сведения.

Маргарет позвонила ему прямо во время разговора. Он посмотрел на экран, затем выключил звук.

— Она будет в ярости, — сказал он.

— Это уже не моя ответственность.

Через два дня Маргарет и три сестры стояли в нашей гостиной перед коробками. Та самая комната, где они заказывали еду, смеялись и говорили Оливии, что она ничего не делает, теперь казалась пустой.

Клара держала в руках старую фотографию отца.

— Можно мне оставить её?

Я кивнул.

— Но деньги ты вернёшь сама. Не матери. Банку.

Она заплакала.

— Я не знала.

— Теперь знаешь.

Рут молча сняла с холодильника магнит с фотографией Оливии и положила его на стол. Мэйси не сказала ни слова. Маргарет прошла мимо меня, не поднимая головы.

У двери она остановилась.

— Ты ещё приползёшь ко мне, когда она тебя бросит.

— Нет.

— Ты не знаешь, что такое настоящая семья.

Я посмотрел на коробку с её вещами.

— Теперь знаю.

Когда дверь закрылась, квартира впервые за много месяцев стала тихой.

Но тишина не принесла облегчения сразу.

Я вошёл в комнату, где Оливия хранила одежду для ребёнка. На полке лежал крошечный вязаный носок, который она связала ночью, когда думала, что я сплю. Рядом стоял тот самый латунный таймер в форме лимона. Я поднял его с плитки и увидел на боку тонкую царапину.

В доме осталась одна пустая полка.

Не было Маргарет.

Не было коробок с едой.

Не было голосов, требующих благодарности.

Была только пустота, в которой постепенно появлялся воздух.

Оливия провела в больнице девять дней. Наш сын, которого мы назвали Ноа, ещё дольше оставался в отделении новорождённых. Каждый вечер я мыл руки до сухости, надевал халат и говорил ему одно и то же:

— Мы здесь. Мы не уйдём.

Оливия услышала это однажды через стекло и заплакала.

— Я думала, ты никогда не узнаешь, — сказала она.

— Я должен был заметить раньше.

— Ты заметил.

— Поздно.

Она протянула мне пальцы через щель в перчатках.

— Но не слишком поздно для нас.

Через три недели мы вернулись домой втроём.

Ноа спал в маленькой кроватке у окна. Оливия медленно ходила по комнате, держась за спинку стула. Я устроился на новой работе с меньшим окладом, но без ночных смен. Теперь я приходил домой до темноты и сам готовил ужин.

Мы купили жёлтые занавески.

Поставили на кухне горшок с мятой.

Каждое утро Оливия включала музыку, а я открывал окно, даже если было холодно.

Первый снег выпал в ноябре. Ноа лежал на одеяле и тянулся к белым хлопьям, не понимая, почему они исчезают на стекле.

— Смотри, — сказала Оливия. — Он улыбается.

Я наклонился к сыну.

— Он просто понял, что теперь всё будет по-другому.

В тот же вечер пришло сообщение от Маргарет.

«Я больна. Мне негде жить. Ты не можешь так поступать с матерью. Давай встретимся без адвокатов».

Я прочитал его дважды.

Потом показал Оливии.

Она долго молчала.

— Ты хочешь ответить?

— Да.

Я написал: «Я желаю тебе найти безопасное место и получить помощь. Но возвращения в нашу жизнь не будет. Все дальнейшие вопросы решай через адвоката».

Оливия кивнула.

— Это достаточно.

— Раньше я бы объяснял ещё час.

— Раньше ты пытался спасти всех.

— А теперь?

Она посмотрела на спящего Ноа.

— Теперь ты спасаешь тех, кто действительно просит о помощи.

Весной мы поставили на кухонную полку латунный таймер в форме лимона. Я заменил ему стрелку и отполировал царапину, но не стал стирать её полностью.

Каждый раз, когда он тикал, я вспоминал тот вечер.

Не как день, когда моя семья разрушилась.

Как день, когда Оливия наконец перестала молчать.

Ноа подрос и однажды сам потянулся к таймеру. Я поднял его на руки, чтобы он мог рассмотреть блестящий бок.